Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Этот человек увидел возможности для всех, в том числе для госпожи Мейснер и Фредди Берлинера.

– Я знаю людей в американском консульстве в Штутгарте. Если поговорю с ними, проблем не будет. Лишь одна небольшая компенсация за их усилия.

Все зависело от денег, это ясно.

– Конечно, – ответила мама, – у нас есть.

Каждый дал этому человеку деньги, чтобы тот помог нам уехать. После его ухода мы начали готовиться к свадьбе. Мне не хватало некоторых документов, но их быстро собрали. В конце концов мы с Эгоном пошли в ЗАГС, чтобы подать заявление.

Мы сидели перед регистратором и смотрели, как он листает документы. Наконец он поднял глаза.

– Вам восемнадцать? – спросил он.

– Исполнилось девятнадцать.

– Еще несовершеннолетняя.

Он разложил бумаги на столе.

– А где согласие отца? У вас оно есть?

Об этом я не подумала. Я помотала головой.

– Просто попросите его подписать согласие и возвращайтесь, – сказал чиновник чуть более дружелюбно, – нет причин расстраиваться. Все получится. Поговорите вежливо с папашей.

– Спасибо, – произнесла я и встала.

Мы вышли из ЗАГСа и пошли домой. Значит, нам не пожениться. Я знала, что мама не станет писать второй раз.

Она не попросила бы отца о чем-либо второй раз после того, как он разрушил наши шанхайские планы двумя короткими предложениями, нацарапанными на открытке.

– Бессмысленно, – ответила мама, когда я все рассказала.

Мы не знали, что отца и так больше не было в Бельгии. Письмо никогда бы не дошло.

Теперь маме пришлось попробовать связаться с нашим посредником. По берлинскому адресу его больше не было. Постепенно мы забеспокоились. Ему дали деньги, но мы больше ничего не слышали о нем.

Все сидели за обеденным столом, включая госпожу Мейснер и Клер.

– Разве он не сказал, что его контакты находятся в Штутгарте? – спросила мама. – В американском консульстве?

– Нам нужно в Штутгарт, – решила госпожа Мейснер, – лучше всего, если поедут Марго и Клер.

Сказать просто, но зимой 1940–1941 годов это было опасное путешествие. Евреям не разрешалось покидать места проживания. Если бы в поезде кто-нибудь поинтересовался нашими удостоверениями личности, это могло означать арест. Кроме того, в Штутгарте мы никого не знали. Оставалась лишь надежда, что в американском консульстве нам помогут.

Две еврейские девушки, одни во время войны, пересекли всю Германию. Мне было девятнадцать лет, Клер Мейснер едва ли старше. Рано утром мы сели на поезд. Поездка заняла много часов. Каждый раз, когда кто-то распахивал дверь нашего купе, мы вздрагивали, но это всегда был пассажир, который садился в поезд по дороге, или контролер.

Ближе к вечеру мы прибыли в Штутгарт и добрались до консульства, спрашивая дорогу. К счастью, там было открыто.

В секретариате никогда не слышали имя нашего посредника. Секретарша отправила нас дальше к сотруднику консульства.

– Я не знаю, – сказал чиновник, – во всяком случае, здесь он не работает.

– Он с кем-то здесь дружит, – заметила я.

– Можете опросить всех.

Мужчина встал и отвел нас в соседний офис. Очевидно, ему было жаль нас. Мы с Клер устали от поездки и были бледны от страха и голода: почти ничего не ели весь день.

Затем осторожно расспросили сотрудников. Того человека не знал никто. Никто о нем никогда не слышал.

Совершенно обескураженные, мы вернулись на вокзал и сели на ночной поезд до Берлина. Домой вернулись рано утром. Мама и госпожа Мейснер сидели рядом на диване, бодрствуя. Они не спали всю ночь и ждали нас.

Мама винила себя.

– Мы отдали ему все деньги. Последние деньги! Фредд и Эгон. Я познакомила его с обоими!

Она заплакала. Впервые за долгое время я увидела мать в отчаянии. Собственное несчастье она могла перенести, но не то, что несет ответственность за несчастья других. Мгновение спустя она снова была полна решимости.

– Это моя вина. Я сама поеду в Штутгарт. Мне нужно все устроить.

На следующий день в четыре часа утра мама ушла из дома. Я встала, чтобы приготовить ей завтрак и проводить до двери.

– До завтра, – сказала она, – ложись спать пораньше. Не жди меня.

Я осталась одна с братом в квартире госпожи Мейснер. Около десяти часов, как всегда, пошла в Культурбунд и провела там весь день.

Вечером пришла домой и приготовила ужин вместе с госпожой Мейснер. Потом мы ждали. Мы были слишком взволнованы, чтобы лечь спать пораньше. Около полуночи я отправила Ральфа в кровать. Госпожа Мейснер и Клер постепенно устали и распрощались. Я была единственной, кто не спал, и легла на наш синий диван, стоявший в гостиной. Раз в несколько минут смотрела на часы. Я слишком нервничала, чтобы спать, и в то же время изо всех сил боролась с усталостью.

В какой-то момент утром я заснула. Когда проснулась, было уже светло. Я вскочила и побежала в спальню. Наверняка мама лежала в постели и спала. Она пришла очень рано и не хотела меня будить.

Однако кровать оказалась пуста. На другой лежал Ральф. Он только что проснулся и сонно смотрел на меня близорукими глазами.

Ему было четырнадцать, но в этот момент он походил на маленького мальчика.

– Где она? Уже здесь?

– Нет. Но обязательно придет сегодня вечером. То, что ее еще нет, – хорошо. Она точно встретила того мужчину и поэтому опоздала на поезд.

На следующую ночь я снова лежала на синем диване и ждала. Потом спала с Ральфом, который плакал, пока не уснул. Мы ждали день, два дня, неделю. Гуши не появилась.

Ральф сломался. Еще ни дня в своей жизни он не провел без мамы. Я пыталась утешать его, но не знала, что сказать. Он почувствовал: что-то случилось. Я и сама была в таком отчаянии, что не делала ничего, кроме как часами лежала рядом с ним и гладила его волосы. В итоге от волнения у него поднялась высокая температура: тело спряталось в болезнь. Может, так лучше. Хотя теперь я должна была заботиться о нас обоих. Вечером я возвращалась из Культурбунда, нагруженная огромными пакетами, в которых были костюмы, – их требовалось перешить. Ночи напролет я сидела за машинкой и шила, а утром относила костюмы обратно в театр. Мне нужно было ходить по магазинам и готовить, ухаживать за братом и утешать его. При этом я чувствовала себя одинокой и покинутой. Мы ничего не слышали о матери несколько недель.

Однажды в почтовом ящике появилось письмо. Оно было из гестапо. Я вскрыла конверт еще на лестничной клетке. Адресовано мне. Повестка в штаб-квартиру гестапо на