Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Хуже всего пришлось супружеским парам, если один подпадал под немецкую квоту, другой – под польскую. Тогда было почти невозможно эмигрировать вместе, и чаще всего эти пары решали остаться.

В то время как Германия все больше хотела избавиться от евреев, американские власти усложнили им въезд. Истек срок действия сотен тысяч квот, и за каждым из неназванных номеров – человек, который мог бы выжить.

США – страна, на которую мы возлагали больше всего надежд. Мы и представить не могли, что такая большая и богатая страна не имела возможности принять нас. Мы, немецкие евреи, как мы себя называли, – были образованными и трудолюбивыми. Мы хотели жить не за чужой счет, а зарабатывать на жизнь самим.

Еврейские организации в США тоже, казалось, не воспринимали нас всерьез. Американские евреи были единственными, кто мог поддержать нас, но они ничего не сделали, чтобы облегчить нам выезд из нацистской Германии, возможно, из безразличия, возможно, из страха, что придется поделиться собственным скромным состоянием. Германии мы были не нужны, как и Америке.

Десятилетия спустя, за год до смерти, двоюродный брат Герман передал мне письмо к дальним родственникам, которое тогда прислала ему моя мать. Оно все еще было запечатано. Герман даже не потрудился узнать адрес.

1938 год подходил к концу. В августе Ральфу исполнилось тринадцать лет. Собственно говоря, он давно должен был отметить бар-мицву, согласно традиции в первую субботу после тринадцатого дня рождения.

Только в свой день рождения Ральф заболел, и поэтому бар-мицву перенесли на 12 ноября.

В четверг, 10 ноября, я вышла рано утром на Людвигкирхштрассе. Как и в любой рабочий день, я собиралась на работу в салон госпожи Ланг-Натансон. Прохладное ноябрьское утро, но солнце светило, было чуть позже восьми – казалось, это будет прекрасный день. Только в воздухе странно пахло. Не свежестью, а чем-то острым и странно удушливым, пожаром и дымом. Что-то попало мне в глаз, я смахнула это пальцем: сажа. В воздухе кружились частички сажи. Я подумала, что где-то что-то горит. Но почему на улицах нет людей? Почему я не слышу сирен? Жуткая тишина. Обычно в это время много людей, которые шли рано на работу, как и я. Даже если бы что-то горело, все равно их было бы больше, особенно зевак. Берлинцы такое зрелище не упускали.

Лучше бы вернулась. Но я продолжала идти в направлении Уландштрассе. Вдруг под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз. Осколки стекла. В нескольких метрах дальше, на углу Уландштрассе, на тротуаре лежала разбитая витрина. Там был еврейский магазин, я это знала. Продуктовый. Тротуар был усеян разбитыми консервными банками, порванными пакетами, растоптанными конфетами. Мужчины в форме СА стояли у входной двери. Стекло в двери тоже было разбито, на нем все еще болталась табличка: «Закрыто».

Не осмеливаясь остановиться, я продолжала путь, стараясь не смотреть на людей СА. Я осторожно перешагивала через разбросанные товары, которые мародеры, очевидно, оставили в спешке. Мне встретился третий человек в форме. Вокруг было все больше коричневых мундиров.

Тем не менее я продолжила путь – теперь хотелось знать, что происходит.

На Уландштрассе было много еврейских магазинов. В каждом разбитые витрины, каждый был ограблен. Изнутри доносился странный запах затхлости и дыма. Снаружи стояли люди из СА. Совершенно нормальные люди с совершенно нормальными лицами. Но так как они стояли в униформе, неподвижные и замкнутые, в них не было ничего человеческого. Они смотрели в пустоту. Такое ощущение, что если бы их взгляд встретился с моим, все было бы кончено. Хруст стекла под ботинками казался мне бесконечно громким. Я повернулась и побежала изо всех сил обратно в пансион Мандовски.

Не прошло и двадцати минут, как я вышла из дома. Когда уходила, еще никто не знал о том, что произошло ночью.

А теперь Мандовски и все постояльцы собрались в столовой. Когда я пришла, мама встала и молча обняла меня. Все смотрели на меня. На каждом из лиц отражалась безнадежность.

Новость распространилась быстро, даже без радио.

– Они подожгли синагоги, – сказал кто-то.

Синагоги горели. Запах проникал в нос и легкие. Осколки стекла, они были повсюду. Это назвали Хрустальной ночью.

Ходило много слухов: якобы в ту ночь арестовали тысячи мужчин. Никто не знал, куда их дели. По кругу ходило одно название: «Заксенхаузен». Концентрационный лагерь. Что там ожидало мужчин, мы и представить не могли.

До этого дня большинство из нас все еще лелеяло иллюзию, будто все будет хорошо. Однажды Гитлеру придется уйти. Не потому, что мы так хотели. Но в какой-то момент неевреи, немцы, не захотят больше мириться с тем, что с нами делают. Теперь мы увидели: никто нам не помог бы. Они даже аплодировали, когда горели синагоги. «Все-таки Германия – цивилизованная страна» – мы годами успокаивали себя этой формулой. Утром 10 ноября 1938 года самообман улетучился.

Теперь всем было ясно: Гитлер никуда не денется. Это мы должны уйти.

В то утро мой брат не пошел в школу. В любом случае, как оказалось, она была закрыта. Через два дня должна была состояться его бар-мицва, но от синагоги, в которой Ральф читал бы тору в первый раз, остались только почерневшие от копоти руины.

Лишь позже я выяснила, что все еврейские предприятия пришлось закрыть, в том числе салон госпожи Ланг-Натансон. Так что я уже потеряла работу, даже не зная об этом.

Несколько дней мы ничего не слышали об отце. Был ли он среди тех, кого арестовали и отправили в Заксенхаузен? Неожиданно для нас, находившихся в Вилмерсдорфе, район Берлин Митте оказался бесконечно далеко. Телефона не было. Выходить из дома мы не отваживались.

Прошла почти неделя, пока однажды днем не раздался звонок. Я осторожно прокралась по коридору к двери. Открыть не решалась. И тут раздался стук, громкий и энергичный, я услышала голос отца.

– Это я! Спускайтесь.

Он стоял внизу на улице и курил, торопливо и глубоко затягиваясь, как всегда. Костюм был помят, но казалось, это единственное, что в нем изменилось. Он кивнул нам с Ральфом, когда мы вышли из дома.

Немного позже мы сидели вместе за большим столом в гостиной квартиры бабушки Бетти.

– Я спрятался, – сказал отец, – но бизнеса нет.

– Как нет? – спросила я.

– Вообще-то все еще там. До второго этажа они не дошли. Только это больше не мое. Предприятие