Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Мы с Ральфом наслаждались новым ощущением нормальности. По воскресеньям ездили на машине в замок Марквардт или посещали кафе на Курфюрстендамм. Будучи начинающим художником-модельером, я рассматривала платья и костюмы людей, которые проходили мимо нашего столика. Я уже была не школьницей, а молодой женщиной, которая получила настоящую профессию. И чувствовала себя очень взрослой.

Однажды в кафе «Вин» мимо нашего стола прошел идеально скроенный костюм. Я подняла взгляд. Мужчина, одетый в него, был поразительно высокого роста, с темными волосами.

Он был загорелым, будто только что вернулся из долгого отпуска, не бледный и напряженный, как и большинство из нас в это время. Я могла себе представить, что он еврей. Клиентура в кафе «Вин» была преимущественно такой, даже тогда.

Вместе с другом костюм присел за стол, который находился слишком далеко от того, за которым сидели мы с родителями. Я решительно встала и направилась в туалет. Пройти нужно было мимо него: я надеялась, он меня заметит. Поэтому двигалась особенно медленно. Он даже не глянул в мою сторону. Я бегала в туалет и обратно не меньше трех раз в течение получаса, пока родители не выдержали. Мы пошли домой, и я грустила несколько дней.

Примерно неделю спустя мама как бы между прочим рассказала, что звонил господин Левин.

– Левин?

– Да, он давно знаком с Ойгеном и тоже хочет уехать в Бразилию. Я должна рассказать ему все, что знаю о стране. Он придет завтра на кофе.

На следующий день я, как всегда, вернулась из художественной школы, когда мне вдруг пришло в голову, что, наверное, нам предстоит скучный разговор с пожилым человеком, желающим эмигрировать. Я не особо торопилась, снимая пальто. Уже в коридоре услышала голос из мужской комнаты и открыла дверь: там сидел он, человек из кафе «Вин», и улыбался мне.

– Филипп Левин.

Он встал и протянул мне руку.

– У господина Левина ателье на Хаусфогтайплац, – сообщила мать.

– Я учусь в школе моды.

– Тогда заходите как-нибудь. Может, я смогу помочь вам с эскизами.

После этого дня я часто навещала Филиппа в его ателье. Он шил в первую очередь костюмы по собственным эскизам. Студия занимала целый этаж в доме на Хаусфогтайплац. Я ходила туда после занятий у «Файге унд Страсбургер» и наблюдала за работой швей и за мужчинами, обслуживавшими большие раскроечные машины. Наблюдала за тем, как из отдельных частей ткани возникали великолепные наряды. Однажды Филипп сшил костюм только для меня: серого цвета с мелкой красной клеткой, тонкими красными линиями на серой ткани. Я носила его много лет.

И все время надеялась, что мы с Филиппом могли бы стать кем-то большим, чем просто добрыми друзьями. Пока однажды снова не поднялась в ателье и уже на лестничной клетке не услышала голоса и звон бокалов. Открыв дверь в мастерскую, я увидела, что Филипп явно устраивает прием. Едва я вошла в ателье, он тут же подошел ко мне с девушкой под руку.

Я знала ее, она училась со мной у «Файге и Страсбурга».

– Привет, Марго, – сказал Филипп и улыбнулся мне. Он прижал к себе девушку. – Наконец-то вы познакомитесь. Это моя невеста!

Невозможно было просто повернуться и уйти. Я попыталась взять себя в руки, хотя мне было очень горько. В тот вечер я напилась в первый и последний раз в жизни. Как вернулась домой, не помню. Помню только, как мама уложила меня в постель, и я приходила в себя от опьянения и несчастья всю ночь и весь следующий день.

В то время я мало думала о нацистах. Я страдала от любви. Ничто другое не имело значения, кроме этого чувства.

У меня была фотография Филиппа Левина, которую я позже взяла с собой в подполье.

Фотография эта осталась в одной из комнат, когда пришлось в очередной раз поспешно уходить. Она потеряна.

В 1936 году снова можно было вздохнуть свободнее. Это был год Олимпийских игр. Берлин нужно было продемонстрировать миру, и именно поэтому нацисты отказались на некоторое время от бойкотов и кампаний в газетах, направленных против евреев. На улицах мы больше не видели замазанных витрин. Все эти годы мы продолжали успокаивать себя: однажды этот ужас закончится. Значит, час настал?

Я говорила с друзьями об эмиграции, но это походило на игру, на путешествие по географической карте, когда водишь по ней пальцем. Тот, кто принял решение эмигрировать сразу после захвата власти нацистами, уже уехал. Тот, кто остался, искал все более рискованные возможности. Звучало фантастично: Куба, Бразилия, Шанхай.

Названия, которые мы знали только из атласа. С трудом верилось, что там действительно можно жить.

В начале 1937 года закончился мой год обучения у «Файге и Страсбурга». В апреле я нашла место ученицы портнихи в небольшом салоне у Розы Ланг-Натансон на Калькройтштрассе в Шенеберге. Я работала и училась с перспективой на будущее, которое мне не суждено было пережить, но такого предчувствия тогда не было.

Мы жили с обоими родителями в большой красивой квартире на Нойе Фридрихштрассе уже почти два года. Вначале семейная жизнь была довольно гармоничной. Однако в какой-то момент начались изменения. Сначала мы заметили, что по вечерам отец больше не ложился спать в общей спальне. Отношения родителей стали более холодными, тягостными, натянутыми. Но отец до сих пор сидел с нами за ужином каждый вечер.

Как-то вечером мы остались только втроем. Ни брат, ни я не спросили о нем. Только когда он не появился и на следующий вечер, а мама была спокойнее, чем обычно, мы осмелились спросить:

– Где папа?

– Он бросил нас, – тихо произнесла мама. – И на этот раз он больше не вернется. Мы разводимся.

На этот раз все было решено. Они больше ничего не хотели. Наша семья распалась. Без отца мы чувствовали себя брошенными. И пришлось отказаться от нашей большой квартиры. Но мама нашла выход: арендовала две комнаты в пансионе. Позже мы переехали на запад Берлина, в пансион Мандовски на Людвигкирхплац. Мы взяли с собой немного мебели, сколько смогли разместить в наших комнатах. И синий диван. Начиналась новая жизнь.

Мандовские были евреями, поэтому гостями были только евреи. Недавно они добавили к пансиону дополнительный этаж и сдали нам на длительный срок две большие комнаты. Там была даже кухня, которой мы пользовались почти одни, так как остальные гости питались в пансионе.

Отец снова забирал нас на машине почти каждые выходные. Он ждал внизу на улице, пока мы спустимся, не желая встречаться с Гуши. Обычно