Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Мне было почти семнадцать, брату не исполнилось и тринадцати. Ральф, чувствительный ребенок, был очень привязан к маме. Я каждый день работала в салоне, встречалась с друзьями и мало времени проводила дома.

На Ральфе развод сказался хуже, чем на мне, хотя и я постоянно ощущала внутренний разлад. Не то чтобы это говорилось вслух, я просто чувствовала: в разрыве виноват отец. Я очень любила его, но ощущала себя почти обязанной любить его не так сильно, как раньше. Сидя субботними вечерами в ресторане и говоря о незначительных вещах, хотелось сказать, что мне его не хватает и я тоскую по нашей прежней жизни. Я ничего не знала о жизни, которую он теперь вел, да и не хотела знать, поскольку для меня это было бы словно предательство по отношению к матери. Был ли он счастлив? Счастливее, чем с нами? Он никогда не говорил, что скучает.

Маленьким ребенком каждое воскресное утро я забиралась к отцу в постель. Это был наш ритуал. Он делал так, чтобы я скатывалась с его коленей, и играл в «Гоп, гоп, всадник». Однажды, когда я непременно хотела переночевать у бабушки и дедушки, едва отец ушел, я так сильно затосковала по нему, что сидела в постели и не могла заснуть.

Не плакала. Просто сидела и вздыхала.

– Жаль, – произнесла я бесконечно печально, – жаль, жаль, жаль.

– Чего жаль? – поинтересовалась Адель.

Жаль, что на следующее утро я не могла заползти в постель к отцу. Только при мысли об этом становилось грустно. Я не хотела пропустить ни одного из воскресений. В тот же вечер пришел отец и забрал меня домой.

Теперь я снова испытывала ту же тоску, каждый субботний вечер. Но каждый раз отец высаживал нас перед пансионом Мандовски и уезжал, а мы поднимались по лестнице в наши две съемные комнаты, где было полно мебели, напоминавшей о прошлом.

На озеро Шармютцельзее мы ездили редко, теперь без отца. Некоторые родственники уже эмигрировали, у дяди Рихарда и дяди Пауля больше не было средств, чтобы в одиночку финансировать поместье Виальдфриден. Уже давно они освободили комнаты в особняке для платных постояльцев. Их приезжало множество. Выезжать за границу евреям запрещалось, и многие радовались возможности сбежать из города на несколько дней. Каждую пятницу подъезжали машины, Рихард с Паулем наняли повара. Добыть продукты было несложно: овощи, картофель и помидоры росли в собственном огороде, куры откладывали яйца, а тетя Марта готовила компот из фруктов, которые мы собирали в саду. Завтрак, обед и ужин расставлялись на длинных столах. Вместе с гостями мы купались, катались на лодках и играли в бадминтон на берегу озера. Было почти как раньше. Только в воскресенье вечером мы отправлялись обратно в Берлин, в город, в повседневную жизнь, которая становилась все более напряженной и гнетущей.

Теперь, когда Артур ушел, Гуши начала всерьез задумываться об эмиграции.

Она уже делала это раньше, поскольку всегда являлась движущей силой принятия важных решений, но Артур пресекал на корню все попытки затронуть эту тему.

Действия нацистов против евреев в основном оставались на уровне запретов на профессии и экономических ограничений. Евреи больше не получали налоговых льгот. Не разрешалось иметь докторскую степень. Они не допускались к преподаванию в нееврейских школах и университетах, им нельзя было арендовать аптеки и постоялые дворы. Адвокатам-евреям больше не разрешалось заниматься юридической практикой, журналисты были исключены из Палаты печати рейха.

Пока мы не видели никакой опасности для жизни, но казалось, перед немецкими евреями постепенно закрываются все двери в будущее. Единственная, все еще открытая, вела в эмиграцию.

Из Бразилии приходили письма от тети Джетти и дяди Адольфа. «Жить здесь непросто. Попробуйте получить тут хорошее гусиное жаркое. Худшее – это горничные. Приличных служанок не найти».

Тот факт, что самые неприятные проблемы, с которыми приходилось бороться тете Джетти в Бразилии, – трудности с прислугой и жарким по воскресеньям, окончательно убедил мать, что лучше эмигрировать как можно быстрее. Она села и написала письмо сестре с просьбой предоставить документы для въезда в Бразилию. А поскольку мама предпочитала отправиться в США, она написала еще одно письмо, на этот раз племяннику Герману. Тот уехал в США еще до 1936 года. Гуши попросила его переслать другое письмо, которое она вложила в конверт, адресованное дальним родственникам, проживавшим в США с двадцатых годов.

Гуши не видела их с детства, связь потерялась. Возможно, Герману удалось бы узнать их адрес и передать письмо, в котором Гуши попросила об аффидевите – поручительстве, без которого нельзя было получить въездную визу.

Аффидевит, справка, квота на эмиграцию: этими словами можно определить нашу жизнь в следующие несколько лет.

Прошло три года с тех пор, как уехали тетя Джетти и дядя Адольф, – отец называл их сумасшедшими. «Мы останемся», – это было ясно. Не только семья, в Германии нас удерживали и материальные ценности: фирма, мебель, деньги. Однако, как ни парадоксально, тогда еще можно было вывезти за границу и деньги, и ценные предметы. Теперь, когда мы всерьез задумались об эмиграции, на евреев накладывали все больше и больше ограничений на вывоз вещей и валютных средств. Чем дольше мы ждали, тем большим имуществом должны были пожертвовать.

И мы не могли сделать это в одиночку. Обратиться за помощью означало для мамы преодолеть себя. До сих пор всегда помогала именно она. И хотя мама ненавидела писать письма с мольбами, выбора не оставалось. Мы уже упустили несколько шансов. Теперь, после развода, она, по крайней мере, больше не думала о планах, связанных с отцом.

В то время множество евреев покинуло Берлин, особенно те, кто был вынужден оставить профессию еще в 1933 году и был достаточно умен, чтобы не надеяться на хороший конец. До 1936 года многие молодые люди уезжали в качестве туристов в США или Южную Америку, а затем сразу стремились получить там вид на жительство. Другие отправлялись на Кубу и пытались перебраться оттуда в США.

С 1936 года консульства США перестали выдавать туристические визы. Поток иммигрантов напугал американцев. Только тот, у кого был аффидевит, поручительство друга или родственника, уже проживавшего в Америке, мог подать заявление на получение визы, и это только в том случае, если он достаточно рано зарегистрировался в консульстве. Каждый, кто сделал это, получил номер квоты. Судьбу отдельного человека решала квота страны, в которой он родился, потому что из каждой страны иммигрировать в США могло только определенное количество людей. Если номер квоты был относительно низким, шанс