Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

– Вот адрес. Запомни его и выброси листок!

На следующее утро мы снова прощаемся. И догадываемся, что это в последний раз. Несколько недель спустя, когда я уже на нелегальном положении, их арестуют во время «фабричной акции», когда тысячи евреев были захвачены вооруженными эсэсовцами и гестаповцами и вывезены с заводов на открытых грузовиках. В эти дни, в начале марта, полицейские прочешут город и арестуют без разбора всех, кто носит еврейскую звезду.

Спрятаться смогут немногие. Зигги Хирша среди них не окажется. Пойманные отправятся прямо в Освенцим.

Я звоню в чужую дверь где-то на западе Берлина. Мое первое укрытие. У полуеврея, который женат на христианке, как рассказал Зигги прошлым вечером. Больше я о нем ничего не знаю.

Дверь открывается. Мой помощник выглядит старше, чем я представляла. Ему около пятидесяти, у него лысина и усталые глаза. В квартире пахнет затхлостью, старой одеждой, холодной едой и животным.

Он водит меня по квартире. Первую дверь слева не открывает.

– Здесь живу я.

Далее мы входим в проходную комнату, «берлинскую комнату». Она большая, мрачная и скудно обставленная: стол, несколько беспорядочно расставленных стульев, старый комод. Один угол отделен потертой зеленой занавеской, закрепленной на веревке с помощью колец для занавесок. Мужчина отодвигает ее в сторону. Там узкая кровать, даже скорее шезлонг, с подушкой и шерстяным одеялом.

– Здесь вы будете спать!

В квартире есть еще две комнаты.

– Здесь живут квартиранты. Одинокий мужчина и пожилой господин с сыном. На данный момент все на работе. Днем будете в основном одна.

– Спасибо. Я могу что-то сделать?

– Поддерживать чистоту в квартире. Только самое необходимое. Время от времени убирать в комнатах. И на кухне.

Он ведет меня туда. Пахнет остатками еды и затхлой водой. Посуда для завтрака все еще на столе, среди груды использованных тарелок, чашек и столовых приборов. В раковине громоздятся покрытые коркой кастрюли и сковородки, а на полу куски хлеба и остатки яблок. Мой помощник готовит ужин, делится со мной едой, но я беру хлеб с собой в уголок, сажусь на кровать и ем. Потом ложусь спать.

Заползая под одеяло, я снова чувствую запах животного, который уловила вначале: одеяло пахнет собакой. Пытаюсь дышать ровно и скоро засыпаю.

На следующее утро встречаю пожилого господина и его сына на кухне за завтраком. Двое здороваются, кивая головой. Они жуют. Гора тарелок на столе выросла, они просто прибавили новую посуду. У меня нет никакого желания сидеть с ними – все равно не вынесу этого запаха. Я решаю сначала навести порядок.

В ванной нахожу ведро, немного мыла и старые обрывки ткани.

Начинаю с комнаты мужчин. Когда открываю дверь, на меня обрушивается оглушающая вонь. Повсюду разбросаны вещи. Таз, покрытый коркой, ночной горшок. Ведро стоит в углу, еле прикрытое старым подносом. В ближайшие дни я понимаю, что у этих двоих не только одна кровать, но и таз и ночной горшок. Содержимое обеих мисок выливается в ведро. В квартире есть ванная, но, кажется, они входят туда, только чтобы опорожнить ведро. Прежде чем решить, с чего начать, – с кровати, таза или пола, заваленного грязной одеждой, – внезапно краем глаза замечаю движение. Испуганно отшатываюсь. В противоположном углу комнаты что-то шевелится, в полумраке, там, где стоит кровать. Что бы то ни было, это дышит. На кровати кто-то лежит. Со смятых простыней поднимается голова. Собака. Огромная, лежащая на ворохе грязного постельного белья. За следующие недели я стала ценить ее общество больше, чем соседей.

Каждый раз, когда я вхожу в комнату для уборки, она дружелюбно помахивает хвостом.

Утром, когда все покидают квартиру, отправляюсь на кухню и пытаюсь убрать верхний слой горы вчерашней посуды с помощью воды и мыла. Каждый день сражаюсь с грязью, которая скапливается в квартире с почти волшебной скоростью.

Несмотря на это, у меня есть место для сна, еда, так что нет причин жалеть себя. Наоборот, я рада быть здесь. Даже если это и вызывает отвращение, я просто хочу, чтобы все осталось как есть.

Поскольку я скрываюсь, у меня нет продуктовых карточек. Живу за счет талонов моего помощника и того немногого, что он покупает на черном рынке. За это я благодарна. Мы почти не разговариваем. Я весь день в квартире, никогда не выхожу, мне не о чем разговаривать. Это не настоящая жизнь, а промежуточная, в которой каждый день происходит одно и то же. Все, что у меня есть, – воспоминания, и я не хочу ими делиться. Мой помощник, в свою очередь, ничего не рассказывает о себе, даже о том, где его жена-христианка, на которой он якобы женат. Мы оба так хотим. Чем меньше будем знать, тем лучше.

Иногда, когда я провожу весь день одна в большой тихой квартире, я думаю о 20 января. Мама и Ральф все еще в Берлине? Что стало с Анни и ее мужем, с госпожой Мейснер?

С тех пор прошло более двух недель. А будто вчера. Время остановилось. Думает ли мама обо мне? Была бы согласна с моим решением? «Береги себя». Ее послание занимает мысли, когда убираю, мою посуду, когда вечером лежу в постели. И еще одна фраза, которая всегда присутствует, прячась от слов мамы, подстерегает, когда не думаю об этом: «Ты должна была пойти с ней!»

Проходят дни, недели. Владельца квартиры вижу редко. Он уходит из дома по утрам и возвращается с работы поздно вечером.

Надеюсь, это место останется моим укрытием до конца. Я должна надеяться на это, если хочу выжить: на конец войны, на конец Гитлера. А потом? Об этом я не беспокоюсь. Просто хочу это испытать.

Время от времени мой помощник приносит домой газету. Он осторожно рассказывает о происходящем снаружи. «Все за Гитлера, – говорит он, – все». Кажется, в 1943 году никто в нем еще не сомневался. Мало надежды, что Германия скоро потерпит поражение.

Когда однажды днем раздается звонок, я ни о чем не думаю. Лежу на кровати в закутке. Один из квартирантов тоже дома. Я слышу, как он открывает дверь. Слышу чужие голоса, потом тишина. Встаю, отодвигаю полог и бегу к двери, чтобы посмотреть.

В коридоре двое мужчин, которых я не знаю. Жилец исчез. Мужчины одеты в гражданскую одежду, но я сразу догадываюсь, чего они хотят. Дверь квартиры открыта. Я не знаю, в каком направлении идти – обратно в квартиру или наружу. Так что просто остаюсь на месте – все равно не могу пошевелиться. Страх