Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

шаги, мужчина и женщина поднимаются по лестнице и останавливаются прямо перед дверью, в которую я звонила. Женщина достает из кармана ключ и отпирает дверь. Она не обращает на меня внимания, хотя я сижу на ступеньке лестницы прямо позади нее.

– Добрый вечер! – встаю. – Я Марго.

Она пожимает руку, которую я протягиваю. Не задает дальнейших вопросов, будто готова к моему приходу. Как этих людей зовут, женаты ли они, я не знаю. Да и не хочу знать. Вместе мы входим в квартиру. Рядом с дверью кухня. Там кровать.

– Здесь спим мы, – говорит женщина. Затем открывает еще одну дверь. – Это твоя комната.

Совершенно темно, невозможно ничего рассмотреть. Затем женщина зажигает крошечную лампу в углу на полу. Изразцовая печь, стол и стул, больше мебели нет. И кровать: узкая, выглядит продавленной и шаткой, но настоящая кровать! Я смертельно устала, хочу только спать. Да, и есть, только сейчас это неважно. Женщина в любом случае не предлагает ничего поесть.

– В туалет придется проходить через кухню, – добавляет она, и меня это тоже не беспокоит. Я просто хочу спать.

Дверь закрывается на замок, и я остаюсь одна. Быстро раздеваюсь. В комнате холодно, изразцовую печь не топили. Заползаю под одеяло и жду, когда придет сон.

За стеной, на кухне, тоже тихо. Но через некоторое время раздаются звуки. Слушать их не хочется, натягиваю на голову одеяло, однако думать о сне уже и не стоит. Тем не менее я рада, что лежу в настоящей постели. Стараюсь не думать о тех двоих в кухне и как-то заснуть. Однако, едва начав засыпать, снова пугаюсь: что-то ползет по мне. Я хочу заснуть любой ценой, ворочаюсь, не открывая глаз, но ползание и зуд не прекращаются. Наконец встаю и снова одеваюсь: чулки, брюки, свитер, даже зимнее пальто. Сажусь на стул. Включить свет не решаюсь.

Всю ночь провожу на стуле, закутавшись в пальто, и с тоской вспоминаю прошлые ночи, когда сидела в теплой комнате на мягком кресле, в компании дружелюбной кошки.

Через несколько часов подхожу к окну. Может, уже утро, а я утратила всякое чувство времени. Немного отодвигаю картонку, которой затемнено стекло. На улице царит мертвая тишина. Наверное, только недавно была полночь, и до рассвета придется ждать еще много часов.

В какой-то момент сквозь тонкую щель пробивается бледный утренний свет. Я встаю. Сейчас можно наконец отодвинуть затемнение. Когда в комнату проникает дневной свет, я вижу, что все постельное белье испещрено красными пятнами – кровью убитых паразитов. Стена тоже покрыта мелкими брызгами крови насекомых, которых, по-видимому, раздавил мой предшественник. Клопов. Позже я снова с ними встречусь.

Очевидно, я не первая, кто спал на этом постельном белье. Подушка в центре пожелтела, край покрывала грязный и протертый до нитей. Я уже поняла, что для выживания на нелегальном положении нужно смириться со многим. И вдруг понимаю: здесь не продержусь. Как бы глупо и безрассудно это ни было, нужно уходить. Мне противна эта квартира. Пытаюсь оправдывать свое решение перед собой: кто знает, сколько эта женщина вообще будет терпеть меня рядом. Возможно, у нее вообще нет средств, чтобы содержать меня в течение длительного времени.

Утром я исчезаю. Одна дверь закрывается, другая открывается. Одна жизнь закончилась, начинается новая. Я готова окунуться в эту новую жизнь. Путь туда пропадет в пустоте. Мои шаги стихают, пока я еще иду.

Что это за люди – те, к которым я прихожу? Я их никогда раньше не видела, и все же в ближайшие дни, недели, месяцы они будут главными в моей жизни – может, люди, которые спасают меня.

Я живу настоящим моментом, следующими часами, следующим днем. Каждое прощание – это прощание навсегда. Помощников, которых я покидаю, я больше никогда не увижу. Нужно забыть их имена, их адреса. Чем меньше знаю, тем меньше могу рассказать. Что это за люди? Я их не знаю, не понимаю, неизвестно, что заставляет их помогать мне. Что они хотят от меня? Чего я от них хочу? Я не сомневаюсь в них. Все они против Гитлера, это мне известно. Однако они всего лишь люди, никакие не герои.

Я снова в западной части Берлина, в одном из переулков Курфюрстендамм. Давно здесь не проходила. Тогда была осень, мостовая блестела от дождя. Теперь весна. Широкие тротуары, деревья, достающие почти до третьего этажа многоквартирных домов, балконы с коваными железными перилами – все это мне хорошо знакомо. Мы прожили здесь восемь лет – мама, Ральф и я. На мгновение кажется, будто я веду совершенно нормальную жизнь, как и все люди вокруг.

Квартира, где я должна появиться, находится в бельэтаже. У меня есть адрес последней помощницы. Квартира одинокой женщины, как мне сказали перед уходом с предыдущего места. Вот почему я поражена, когда открывает мужчина, который небрежно машет мне рукой. Я вхожу в длинный темный коридор. Дверь слева ведет на кухню, а напротив – в большую комнату с балконом. Другие располагаются слева и справа от коридора, двери закрыты.

Вхожу в комнату с балконом. В первый момент я сбита с толку. Там полно людей. Некоторые сидят у большого стола и играют в карты.

Женщина встает, когда видит меня. Ей около пятидесяти. Мы выходим в коридор, чтобы не слышали остальные.

– Не бойся, – говорит она, – просто веди себя совершенно нормально. Никто не знает, кто ты, и даже если догадаются, волноваться не будут.

У нее широкое, немного раскосое лицо и маленькие настороженные глазки.

– Гостевая комната в самом конце коридора слева.

Через несколько дней я понимаю правила нового укрытия. У моей помощницы бывает много гостей. С ними она всегда сидит в комнате с балконом, которая выходит на задний двор. Вокруг большого стола стоят диван и много стульев и кресел. Играют в карты и много курят.

Я пытаюсь не выделяться, но, кажется, и так никого не интересую. Все просто принимают факт моего присутствия. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть, что все эти люди смотрят на меня каждый день, после четырех недель в тихих уединенных квартирах, среди тех, кто почти не разговаривал со мной. И с каждым днем чувствую себя увереннее.

Теперь я, кажется, знаю, почему моя помощница рискует, пряча меня.

Часто в гости приходит мужчина, с которым у нее, похоже, очень доверительные отношения. Он приходит лишь тогда, когда больше никого нет, и тогда они перешептываются. В моем присутствии никогда не говорят о политике, но я уверена, что оба – члены сопротивления. Наверное,