Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Я не могу это отменить. Слишком поздно. Мы трое предоставлены сами себе: жена, дочь и я. Они не сомневаются, что я могу остаться. Он так хотел, и это важно. Они не отправят меня назад.

Переезжаем в деревню все вместе. Дом невзрачный: серая штукатурка, позади наполовину заросший сад. Он немного в стороне от деревни, у реки, а слегка покатый участок с садом доходит до самого берега. Чтобы туда попасть, нужно спуститься со станции к реке, где нас перевезет лодочник. Паром представляет собой плоскодонку: вместо того чтобы грести, лодочник стоит прямо на корме и толкает ее вперед, снова и снова вонзая длинный деревянный шест в илистое дно и упираясь им. Это медленное, спокойное путешествие по почти неподвижной воде.

Я живу прямо под крышей, в маленькой комнатке с наклонными стенами. Грузчики перетащили туда остальную мебель и чемоданы. Выглядит как склад, но я рада, что при мне не только янтарное ожерелье и адресная книга. Воспоминания о нашей прошлой жизни возвращаются. Я даже могу прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. Ночью сплю на синем диване.

Уткнувшись лицом в обивку, я, кажется, могу различить запахи каждой отдельной квартиры, в которой диван когда-либо стоял. Закрываю глаза и вижу все перед собой. Еще у меня есть фотография Филиппа Левина. Когда я начала скрываться, она все еще находилась в моем кошельке, я просто забыла ее там после сильных любовных переживаний. Теперь достаю фотографию и засовываю в щель между подушками дивана. Иногда прикасаюсь к ней двумя пальцами, вынимаю и смотрю. Тогда я была обычной девушкой, несчастной от любви, напилась в первый раз и почти преисполнилась бесконечным страданием. Теперь же просто хочу выжить.

Живу только для себя, только ради следующего дня, помогаю по дому и в саду. Разговариваю почти исключительно с дочерью моей новой помощницы. Сама женщина всегда дружелюбна ко мне, но выглядит подавленной. Между тем мы очистили сад от сорняков и посеяли горох, морковь и салат. Лето 1943 года. У стены дома цветут мальвы. Если бы кто-нибудь посмотрел через забор, то увидел бы трех совершенно обычных женщин, работающих в саду. Дочь разговаривает весь день. Ей семнадцать лет, красивая девушка с длинными светлыми косами, которая обращается со мной как со старшей подругой или сестрой. Мы с помощницей работаем рядом молча. Она не заставляет меня чувствовать себя обузой для нее, однако беспокоится о муже, я вижу. И не знаю, как ее утешить.

О нем ничего не известно. Возможно, тогда меня не обманывало ощущение, что за нами наблюдают. Чем дольше я здесь, тем больше нарастает страх. Подходящее ли это укрытие для меня? В гестапо его наверняка будут допрашивать. В конце концов он, возможно, меня предаст.

До сих пор мне везло. На этот раз не хочу полагаться на уверенность в этом. Даже если это означает, что придется все бросить, все, что осталось у меня от семьи. Они были так важны: мебель, лампы, картины. Теперь я боюсь, что это станет балластом. Вещи помешали маме вовремя спасти нас. Не хочу повторять ошибку.

Помощница не хочет меня отпускать.

– Я обещала! Подожди еще немного. Пока он не вернется.

Что мне сказать? Что я сомневаюсь, что он вообще вернется?

– Мне нужно новое укрытие.

Она колеблется.

– Может, у меня есть адрес. Две сестры. Я с ними не знакома, но думаю, они подойдут.

На следующее утро она быстро завтракает, надевает шляпку и прощается:

– До вечера!

– Куда ты? – испуганно спрашивает дочь.

– В Берлин.

Остаюсь в доме. Я больше не выхожу в сад, не хочу, чтобы меня видели в этот день, надеюсь, мой последний день здесь. Немного похоже на то, что меня уже нет. Ранним вечером женщина возвращается. Она входит на кухню, когда я сижу за столом и чищу горох, чтобы успокоиться. Короткий кивок.

– Они знают, что ты придешь.

Сразу же иду в комнату под крышей и пакую чемоданчик. Одежда, несколько фотографий, янтарное ожерелье и адресная книга. Остальное на месте.

– Как быть с мебелью? – спрашивает девушка.

– Сохраните ее для меня, пока все не закончится.

Когда уже стою у двери, она протягивает мне фотографию своей дочери.

– На память.

В последний раз иду по тропе вдоль реки, спускаюсь к маленькому причалу, к которому приходит паром.

Я единственный пассажир. Даю паромщику монету, он хватает мою руку, чтобы помочь сесть.

Послеполуденное солнце блестит на поверхности воды. Все тихо, за исключением поскрипывания дерева о дерево, когда паромщик скребет шестом по стенке лодки, и тихого плеска волн на носу. Сижу неподвижно с чемоданчиком на коленях, подставив лицо солнцу. Так что я почти могу представить себя в лодке на озере Шармютцельзее, в один из долгих летних дней детства. Потом приходит в голову, что я оставила фотографию Филиппа Левина. Как ни странно, сейчас мне больше всего жаль именно ее.

Новое укрытие снова на западе Берлина. Сестры мне сразу понравились. Старшей около пятидесяти, она излучает спокойствие и уравновешенность. Младшая – маленькая и худощавая, с жидкими каштановыми волосами, всегда в движении и нервно смеется. Сестры сразу же говорят со мной откровенно обо всем, в том числе и о Гитлере. Их ненависть к нему фанатична. Об этой квартире у меня остались только смутные воспоминания, хотя я, должно быть, пробыла там очень долго: паноптикум из комнат, переходящих друг в друга таинственным образом.

Комната младшей сестры – первая прямо у входной двери. С ней я делю большую двуспальную кровать. Посреди комнаты стоит стол, у стены – массивный шкаф. В моем воображении вход в спальню старшей сестры через него. Младшая сразу же относится ко мне как к близкой подруге, делает комплименты.

– У тебя красивые волосы, – говорит она однажды вечером перед сном. – Хочешь, причешу тебя?

Я чувствую кончики холодных, дрожащих пальцев, словно прикосновение перышка или проплывающей мимо рыбы. В какой-то момент она откладывает расческу в сторону. Молча мы ложимся спать, и она тут же гасит свет. Я лежу на спине с открытыми глазами и прислушиваюсь к ее дыханию. Сначала поверхностное и легкое, затем становится спокойным и ровным, но я не могу избавиться от мысли, что она притворяется.

Мне тут нравится и очень хочется остаться здесь. Следующие несколько дней живу в неопределенности. Они отошлют меня? Младшая сестра, как всегда, весела, избегает моего взгляда.

Через некоторое время узнаю о сестрах больше. У них есть еще братья, сестры и племянница примерно моего возраста – живет за пределами Берлина,