Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

поэтому она и прячет меня. Может, я не первая, хотя создается впечатление, будто это рассредоточенная сеть, которая до сих пор удерживала меня снова и снова. Очевидно, среди людей, настроенных против Гитлера, распространяются адреса тех, кому можно доверять, готовых помочь прячущимся евреям.

Хотя решения помощников принять меня довольно спонтанны. Часто они сами боятся или находятся в опасности, как мой первый помощник или христианско-еврейская супружеская пара, у которой я провела несколько ночей. Все остальные, кто меня скрывает, – не евреи. Я доверяю им, потому что они помогают мне.

Все чаще и чаще мужчина, с кем часто перешептывается моя помощница, ищет моей близости. Постепенно становится тревожно.

– Он что-то знает?

– Знает все.

– Все?

– У меня нет от него секретов.

С этого дня мы часто сидим вместе в большой комнате с балконом и разговариваем. В основном на безопасные темы, но иногда и о войне. Авианалеты стали более интенсивными. Почти каждый день раздается сигнал тревоги. «Берлин больше не безопасен, – говорит мужчина, – через несколько недель я перееду с семьей в деревню».

В его присутствии я чувствую себя неловко. Почему он интересуется мной? Он что-то хочет? Тем не менее я доверяю ему, поскольку он знает, кто я, не надо притворяться, следить, чтобы не выдать себя.

Однажды я рассказываю ему обо всем, что произошло с того дня, когда гестапо арестовало мою мать и брата, о меняющихся укрытиях.

– Здесь ты в безопасности, – успокаивает он.

– Я тоже чувствую себя в безопасности. Только не на улице. Я всегда боюсь, что это увидят. Что я еврейка.

– Ты не выглядишь явной еврейкой.

– Я всегда боюсь, что кто-нибудь заметит. Мой нос, например…

– А что с твоим носом?

– Разве он не еврейский? По-моему, он подозрительный, довольно длинный.

Он долго смотрит на меня сбоку. Взгляд мне неприятен. Жаль, что я затронула эту тему в разговоре с ним.

– Красивый нос, но, если считаешь, что он слишком еврейский, с этим можно что-то сделать!

Я не понимаю.

– Я знаю одного человека, врача. Он учился у доктора Жозефа. «Жозефа-носа». Он бы все сделал, просто нужно принять решение.

Мне не надо долго думать. Я сразу готова. Операция – это вам не крашеные волосы и оторванная еврейская звезда. Несколько порезов, и я больше не та Марго, которой была раньше.

– Но у меня нет денег.

– В этом нет необходимости. Я с ним поговорю.

Придя в следующий раз, мужчина дает мне адрес врача.

– У меня для тебя есть еще кое-что.

Он кладет мне что-то в руку, крошечный прохладный предмет, граненый на ощупь.

Это подвеска, маленький серебряный крестик.

– Это моей дочери. Всегда надевай его поверх свитера. Люди видят это и даже не задумываются, что ты не христианка.

Поскольку подходящей цепочки у меня нет, вяжу крючком узкий шнурок из пряжи, на котором вешаю крест на шею. Теперь он защищает меня, как талисман, когда я выхожу на улицу.

Врач практикует в многоквартирном доме времен грюндерства, также на западе Берлина. Рядом с входной дверью висит эмалированная табличка: «Отоларингология и хирургия».

Я решила сделать операцию, не представляя ни на мгновение, что при этом со мной происходит, какие могут возникнуть осложнения. В случае кровотечения или инфекции без документов я даже не смогу обратиться в больницу. Я понимаю это только сейчас. С легкой дрожью в коленях поднимаюсь по деревянной лестнице к частной клинике. Кроме врача и медсестры, в клинике никого нет, комната ожидания пуста. Доктор вежливо приглашает меня в диагностический кабинет. Он относится ко мне как к обычной пациентке, прослушивает сердце и легкие, измеряет кровяное давление, затем осматривает нос. От человека, который договорился об операции, я знаю только, что этот врач – в прошлом ассистент знаменитого «Жозефа-носа»: Жак Жозеф был пластическим хирургом и в двадцатые годы профессором берлинской клиники «Шарите». Доктор Жозеф разработал особый метод ринопластики и после 1918 года прооперировал многих бывших солдат, вернувшихся с войны с изуродованными лицами. Его новая технология оказалась настолько успешной, что к нему приезжали люди издалека, в том числе евреи, которые хотели избавиться от предполагаемого клейма «семитского» носа. Должность ординарного профессора ему предложили только при условии, что он обратится в христианство. Жак Жозеф отказался. В конце концов он все же получил должность. В 1933 году вступил в силу запрет на профессиональную деятельность для евреев-врачей. Многие его коллеги, которые не были евреями, ассистенты и сестры пытались заступиться за Жака Жозефа – все напрасно: отныне ему не разрешалось ни практиковать, ни преподавать.

Врач, который должен сделать мне операцию, по-видимому, один из его бывших помощников, неевреев. Возможно, именно этот опыт заставляет его безвозмездно помогать таким людям, как я. Сестра, которая ему ассистирует, тоже раньше работала у доктора Жозефа. Внимательно осмотрев мой нос, врач показывает фотографии других пациентов до и после операции.

– Вы распознали бы, что эти носы прооперированы? – с гордостью спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я.

– Мы сделаем вам маленький хорошенький носик, который подойдет к вашему лицу. Вы будете думать, что всегда ходили с таким.

Операция проводится в частной приемной с помощью медсестры. Доктор делает мне укол местной анестезии. Я чувствую проколы, потом лицо немеет. Во время операции закрываю глаза, но не сплю и все слышу: звуки костной пилы, сверление. Чувствую, как пилят и тянут, доктор дергает меня за голову, и я пытаюсь не представлять, что сейчас происходит. В какой-то момент все заканчивается, сестра накладывает повязку.

Я должна немедленно встать, опираясь на сестру. Она вызывает такси и проводит меня вниз. Вместе мы спускаемся и отъезжаем.

Я все воспринимаю сквозь туман. Постепенно наркоз проходит, чувствую жгучую боль в носу. Я не решаюсь прикасаться к повязке, но нос, кажется, превратился в бесчувственный деформированный комок.

Такси останавливается перед домом, которого я не знаю. Из последних сил поднимаюсь по лестнице. Дверь в квартиру открывается. Женщина приводит меня в комнату с чистой постелью. Меня раздевают, укладывают и укрывают, как маленького ребенка. Чувствую только свой нос и голову, в которой пульсирует тупая боль. В какой-то момент засыпаю.

Примерно в течение недели сестра приходит каждый день, меняет повязку, ухаживает за мной и дает поесть. Повезло: раны заживают хорошо, и через несколько дней снимают швы. Теперь об операции напоминает лишь небольшой пластырь. Я впервые осторожно ощупываю нос и рассматриваю его в зеркало. Он стал короче и уже, но не слишком. Длинная переносица и кончик, которые до этого были слегка опущены, исчезли. Лицо выглядит мягче, чем прежде. И все же