Неизвестные стихи. 1966-1988 - Владимир Васильевич Казаков

чело

2.10.84

«в своих владеньях сицилийских…»

в своих владеньях сицилийских

я безмятежно расцветал,

любил я сталь, но не как слово,

а как задумчивый металл.

и столь сицильно и столь сильно

я фехтованью прилежал,

что даже граф де ля Хмурилья

на новый остров убежал.

сразиться не с кем. Что же делать?

ведь не с маркизом же Паскью!

всех распугал я. оставалось

сбираться в оную Москву.

здесь столько герцогов-бретёров

и столько графов-забияк,

что поневоле беззаботно

себя почувствуешь так.

и вот сплошные поединки

пошли с утра и до утра,

и жизнь младого сицильянца

зело раздольна и пестра.

по-русски просто фехтовально

я объясняюся легко:

а впрочем, милая Сицилья,

ты так туманно-далеко!

а впрочем, сколько можно драться

и сколько можно убивать?

уж на чело моё младое

легла печальная печать.

а секунданты всё приходят —

приходят строем, словно взвод.

ну до чего же арбитральный

и непоседливый народ!

ужель расцветши безмятежно

я столь мятежно отцвету?

увижу ль я мою Сицилью —

мою конкретную мечту?

а секунданты звонким строем

всё приближаются ко мне,

и барабанщик перед ними —

весь в музыкальной седине.

и барабанил он столь сильно,

что даже воздух перед ним,

словно далёкая Сицилья,

казался призраком одним.

и столько было вдохновенья

в мелькавших палочках его,

что всем я дал удовлетворенье —

так сказать, не обидел никого.

и целый месяц я работал

своею шпагой день и ночь…

вот что может хороший барабанщик

смочь!

5.10.84

«когда Суворов был не графом…»

когда Суворов был не графом,

а просто герцогом простым,

мой дед работал домупрафом

в роскошном доме рядом с ним.

и полководец вдохновенный

всегда советовал ему:

«не ешь вишнёвого варенья» —

не объясняя, почему.

как странно всё распределилось:

одни в историю вошли,

другие как бы не решились —

и в этом счастие нашли

5.10.84

Хмель

люблю простой стакан, наполненный гранёно

до неба, до краёв, до полночи самой,

которая свои прозрачные знамёна

окрасила не в цвет, а в шелест голубой.

но шелест тополей так странно несозвучен

последней тишине, которую вот-вот

собою заслонят грохочущие тучи,

иль тучи заслонят – т. е. наоборот.

о, если б времена сравнить с невременами!

но где же их возьмёшь – времён и невремён.

тем более что дождь, сверкающий над нами,

безглавостью своей безмерно удлинён

24.11.84

«когда на тротуар осенний ступит вечер…»

когда на тротуар осенний ступит вечер

во всей красе своих неведомых минут,

чтоб золото листвы легко пускать на ветер,

и ветер и листва его покорно ждут.

особенно норд-вест так яростно покорен,

особенно листва так звонко-высока,

что даже тополей задумчивые корни

уходят дальше вглубь – почти под облака.

но время не везде: оно лишь там, где глуше

стенания воды и дрожь чугунных свай,

оно лишь там, где барж нагруженные души

протяжно-долгий путь прокладывают в рай

6.12.84

«и вот на месте том, где только что был вечер…»

и вот на месте том, где только что был вечер,

где только что часы показывали семь,

теперь стоит, шумя, один просторный ветер,

да некоторый час, неведомый совсем.

неведомый кому – ужели этим звёздам,

которые самих не ведают себя,

которые собой так удлинили воздух,

что стал он холодней ночного сентября.

неведомый кому – ужели этим баржам,

которые свой рёв влачат, как дымный шлейф,

и довлачат его до бешенства однажды,

от ямба и от звёзд бездонно ошалев

10.12.84

«дуэль тогда не состоялась…»

дуэль тогда не состоялась,

когда стоял огромный ливень,

и секунданты состязались —

кто водосточней и счастливей.

и возле конного маркграфа,

как возле конного мгновенья,

стояла смерть, дрожа от страха,

дрожа не без благоговенья.

и если б этот день проворно

сменила ночь, а не другое,

не стал бы виться чёрный ворон

в напрасных поисках покоя

5.4.85

Посвящается

Матрёшечке

где осень вкраплена в чугунные пейзажи

мостов и тишины и неподвижных рек,

болит и шелестит, хотя ещё не зажил,

кленово-лиственный четырнадцатый век.

он странно смотрится – почти двадцатым веком,

он странно слышится – почти что золотым.

опавшая листва напомнит мне об этом,

как шесть веков назад – дождя зубчатый дым.

бывало, проходя под ним – немного конный,

в осеннюю броню закованный маркграф —

я слышал сентября клубящиеся стоны,

когда он задевал кольчужный мой рукав.

и оттого мой конь так грозен и неслышен,

и оттого гроза так конна и слышна,

и оттого мой дождь – немой и даже слишком,

и оттого молчит ночная тишина

16.5.85

Две осени

Матрёшечке

опять две осени: дневная и ночная,

и столько же оград чугунного литья

и шелеста листвы, где