Развод с Альфой. Трое волчат, которых ты бросил - Ангелина Сантос

решил показаться.

Мальчик с разбитой губой, который сначала героически заявил, что совсем не больно, а потом схватил меня за пальцы, когда я начала обрабатывать порез.

Ничто не предупреждало, что жизнь уже начала меняться.

К полудню людей стало меньше.

Я наконец вышла во двор и села на ступеньку с кружкой настоя.

Мара появилась следом.

— Леон утром странный был, — сказала я.

Она прислонилась плечом к стене.

— Что значит странный?

— Тихий.

— Он и так не Марк.

— Не такой.

— Температура?

— Нет.

— Ел?

— Немного.

Мара протянула руку.

— Дай кружку.

— Зачем?

— Потому что ты сейчас будешь смотреть на стену и забывать пить.

Я не отдала.

— Я не настолько рассеянная.

— Конечно.

Она села рядом.

Семь лет почти не изменили Мару. Волосы стали чуть белее, появились новые морщины возле глаз, но голос оставался тем же.

И привычка вмешиваться в мою жизнь тоже.

— Может, устал, — сказала она.

— Может.

— Или растет.

— Дети растут постоянно.

— Вот поэтому они постоянно то едят как взрослые мужики, то лежат с головной болью, то ноют, что ноги болят.

Я усмехнулась.

— Леон не ноет.

— Это как раз проблема.

Здесь она была права.

Леон не любил жаловаться.

Если Марк приходил ко мне с каждой царапиной, требуя оценить смертельность повреждения, то Леон мог целый день ходить с занозой и вспомнить о ней только вечером.

— Поговорю после занятий.

Мара кивнула.

— Поговори.

Со стороны улицы послышался лай.

Я машинально повернула голову.

По дороге пробежала рыжая собака мясника.

— Опять сбежала, — сказала Мара.

— К вечеру сама вернется.

— Пока не украдет у кого-нибудь курицу.

Я допила настой и вернулась к работе.

Около двух часов пришел гонец от старой Веры.

У женщины второй день болела нога после падения, но она наотрез отказывалась добираться до лечебницы.

— Я схожу, — сказала я.

Мара протянула мне сумку.

— Вернешься до темноты?

— Конечно.

— Что-нибудь поешь сначала.

— Я ела.

— Когда?

Я задумалась.

Мара закатила глаза.

— Вот именно.

Через десять минут я вышла из дома с куском хлеба в руке.

Дальний конец Речного Дола был старше нашей части города. Дома стояли теснее, улицы были уже, кое-где между крышами тянулись веревки с бельем.

На площади торговали овощами, тканью и рыбой.

Я остановилась у лавки пекаря купить детям сладкие булочки.

— Три? — спросила хозяйка.

— Четыре.

— Себе наконец одну берешь?

— Маре.

Женщина рассмеялась.

— Конечно. Себе нельзя.

Я собиралась ответить, когда увидела Леона.

Он стоял у другой стороны площади возле фонтана.

Один.

Уроки еще не закончились.

Я нахмурилась.

— Алира?

— Подождите минуту.

Перешла через площадь.

Леон заметил меня только тогда, когда я оказалась совсем рядом.

— Почему ты не на занятиях?

Он вздрогнул.

— Уже закончились.

Я посмотрела на башенные часы.

— На час раньше?

— Учитель отпустил.

— Почему?

Леон замялся.

— Голова заболела.

Моя рука сразу оказалась у его лба.

— Не горячий.

— Я знаю.

— Где Марк и Лея?

— Остались.

— А ты почему не пошел домой?

Он снова посмотрел куда-то мимо меня.

Я проследила за его взглядом.

На краю площади ничего особенного не было.

Телега с мукой.

Двое торговцев.

Мужчина привязывал лошадь к столбу.

— Леон?

— Там волк.

Я обернулась еще раз.

— Где?

Он показал на север.

За домами начинался лес.

— Там.

— В лесу?

— Да.

— Ты его видел?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Он нахмурился, будто вопрос был странным.

— Слышу.

Я прислушалась.

Голоса людей.

Колеса телеги.

Лошади.

Стук молотка из кузницы.

Никакого волка.

— Что именно?

— Он идет.

По спине прошел неприятный холодок.

Не страх.

Скорее воспоминание о чем-то, чему я когда-то уделяла слишком много внимания.

Оборотни действительно слышали лучше людей.

Но полноценное восприятие обычно становилось заметным вместе с пробуждением зверя.

У Леона зверя не было.

По крайней мере, семь лет мы жили именно с этим знанием.

— Далеко?

Он прислушался.

— Уже ближе.

Я посмотрела на ближайших оборотней на площади.

Никто не реагировал.

Мужчина у лошади спокойно затягивал ремень.

Торговка овощами спорила с покупателем.

— Это может быть собака.

— Нет.

— Почему?

Леон пожал плечами.

— Просто не собака.

Слишком уверенно.

— Идем домой.

— Мам...

— Мне нужно к пациентке. Сначала отведу тебя.

— Я сам дойду.

— Нет.

Он не стал спорить, что уже само по себе было необычно.

Мы прошли половину площади, когда Леон остановился.

— Сейчас.

— Что?

Через мгновение откуда-то издалека донесся волчий вой.

Я замерла.

Звук был слабым.

Таким слабым, что несколько человек вокруг вообще его не заметили.

Мужчина у лошади вскинул голову.

Овощница тоже перестала говорить.

Они услышали только сейчас.

А Леон сказал о волке почти минуту назад.

Я посмотрела на сына.

Он стоял рядом совершенно спокойно.

— Ты давно его слышал?

— Еще на уроке.

— Сколько?

— Не знаю.

— И поэтому заболела голова?

Он кивнул.

— Было слишком громко.

Я снова прислушалась.

Вой уже стих.

— Громко?

— Да.

Для меня он был едва слышен.

Леон потер висок.

— Он все время приближался.

Я взяла сына за руку.

— Мы идем домой.

— А Вера?

— Подождет.

— Ты обещала.

— Она переживет еще полчаса.

На этот раз я не спрашивала, хочет ли он идти сам.

Мы вернулись быстро.

Мара сидела в приемной и что-то писала.

Увидев нас, сразу поднялась.

— Что случилось?

— Осмотри его.

Леон недовольно выдохнул.

— Мам.

— Садись.

Мара не задавала вопросов при нем.

Проверила температуру.

Горло.

Глаза.

Пульс.

Попросила сжать пальцы.

Потом внимательно посмотрела на меня.

— Ничего.

— Голова болит.

— Сейчас?

Леон покачал головой.

— Уже почти нет.

— Тошнило?

— Нет.

— Свет мешал?

— Нет.

— А шум?

Он помедлил.

— Да.

Мара взглянула на меня.

— Что произошло?

Я рассказала.

Она не перебила ни разу.

Леон сидел на стуле и вертел в руках шнурок от рубашки.

— Насколько далеко был волк? — спросила Мара.

— Не знаю.

— Когда впервые услышал?

— На занятиях.

— А взрослые когда?

— На площади.

Мара опустилась перед ним на корточки.

— Ты раньше слышал что-нибудь так далеко?

—