Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

Когда мою рецензию отклонили в “Вопросах языкознания”, я передал ее в “Вестник МГУ”. Это было ведомственное издание, я был профессором Университета, и они – теоретически – обязаны были напечатать мою работу. В “Вестнике” очень не хотели принимать эту рецензию, но кафедра (русского языка) меня поддержала, и им ничего не оставалось делать. Рецензия пошла в печать и была набрана. Наконец, пришла верстка. За продвижением этой рецензии следил весь факультет, начиная с декана. После того, как я получил верстку, Клавдия Васильевна Горшкова (зав. кафедрой) попросила меня снять наиболее острые выражения, имеющие личный характер. К. В. вела себя безупречно во всей этой истории, и я не мог ей отказать, тем более что основное содержание и основная направленность рецензии сохранялись. Мы с ней вместе просмотрели текст, и кое-что я вычеркнул.

А далее произошло вот что: вызывает меня декан, Иван Федорович Волков, специалист по соцреализму в ГДР. Широкие скулы, лицо уголовника, засученные рукава, говорит, прихохатывая, и, вместе с тем, растерянные глаза проворовавшегося человека. Он был из старообрядцев. Однажды мы с ним встретились на Пасху в Покровском старообрядческом соборе на Рогожском кладбище. Стою с зажженной свечой, поглощенный церковной службой, и вдруг чувствую, что кто-то на меня внимательно смотрит. Это был декан, он тоже стоял со свечой. Действовали мы совершенно одинаково: нырнули в толпу и устремились в противоположном направлении друг от друга. Впоследствии мы часто встречались, но никогда не упоминали об этой встрече – как будто ее не было.

Итак, вызывает меня декан и, что называется, на голубом глазу, говорит, что рецензия моя напечатана быть не может, т. к. наборщики отказались ее печатать перед новогодними праздниками ввиду большого количества правки. Набор был рассыпан, и рецензия так и не была напечатана. Это было единственное сообщение о забастовке рабочих в Советском Союзе, которое мне когда-либо приходилось слышать.

Узнав о том, что мой учебник отказались печатать, Герта Хюттль-Фольтер (Gerta Hüttl-Folter)[42] снеслась с немецким издательством Sagner. Издательство согласилось напечатать мою книгу и направило запрос в ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам, основанное в 1973 г., после того как Советский Союз подписал Женевскую конвенцию по авторским правам). Одновременно Герта написала мне письмо, предлагая пойти в ВААП. Я явился туда и получил отказ: мне было сказано, что ВААП не дает согласия на издание моей книги. ВААП был организацией, представлявшей автора в сношениях с зарубежными издательствами и присваивавшей себе авторские права. В Советском Союзе считалось, что автору не принадлежат права на созданное им произведение: они принадлежат государству, которое и вправе им распоряжаться. Именно ВААП определял, что может быть издано за границей, а что не может, что может и что не может быть переведено и т. п. Он же отбирал себе львиную часть гонорара (который выплачивался авторам в специальных чеках). По существу, это была форма идеологического контроля. Это было очень неприятное место, очевидно, связанное с Лубянкой, и я предпочитал не иметь с ними дело. Когда зарубежные издательства обращались ко мне с предложением опубликовать ту или иную мою работу, я отвечал согласием, предупреждая, что я не претендую на гонорар, но не хочу иметь дело с ВААП'ом. На этот раз я все же решил туда пойти: мой учебник подвергался идеологической атаке, и опубликование его в Германии без посредничества ВААП'а могло иметь непредвиденные последствия. Итак, я пошел в ВААП и, ожидаемым образом, получил отказ. Мне было сказано, что ВААП не заинтересован в публикации этой книги.

Я сообщил об этом Герте. Через некоторое время мне позвонили из ВААПа и пригласили подписать договор (автор подписывал договор с ВААПом, а ВААП – с издательством).

“Все в порядке”, – сказали мне. – “Не хватает только грифа” (гриф, естественно, предназначался для внутреннего пользования – не для издательства, а для ВААП'а). – “А чей это должен быть гриф?” – “Чей угодно, это не имеет значения”.

Снова та же проблема! Как получить гриф, я решительно не знал. Дело представлялось безнадежным. Чтобы успокоиться и утешиться, я пошел в букинистический магазин в Проезде Художественного театра (ныне Камергерский переулок) и у входа столкнулся со своим знакомым Н. Л., биофизиком и психологом. “Как дела?” – спрашивает меня Н. Л. – “Да так себе. Не очень”. – “А что такое?”. Я рассказал ему о возникшей проблеме. Н. Л. задумался. “Скажите”, – спросил он. – “А гриф Института ядерной физики имени Курчатова вас устроит?”. – “Да, вполне”, – сказал я, не веря своим ушам. – “Очень хорошо”, – сказал Н. Л. – “Давайте встретимся завтра в 10 часов утра на площади перед Институтом у правого уха академика Курчатова”. (У Института ядерной физики стояла огромная бронзовая голова Курчатова, напоминающая волшебную голову великана из “Руслана и Людмилы”.) “У правого уха, если смотреть на статую или в перспективе самой статуи?” – уточнил я, которого всегда интересовало противопоставление правого и левого. “У академика Курчатова одно правое ухо”, – строго отвечал мне Н. Л.

На следующее утро в назначенный час мы встретились с Н. Л. “Пойдемте”, – сказал он и, вопреки ожиданию, повел меня не в Институт, а в один из близлежащих жилых домов. Мы поднялись на лифте и оказались перед какой-то квартирой. Н. Л. набрал код, мы вошли в нее, и я увидел бородатых молодых людей; они читали какие-то книги, как мне показалось, эзотерического содержания. “Подождите здесь”, – сказал Н. Л., куда-то скрылся и в скором времени вынес нужное мне письмо об одобрении моей книги Институтом ядерной физики. Я отвез это письмо в ВААП, и они были им вполне удовлетворены. Так была напечатана эта книга[43].

IV

Поиски новых источников по истории книжного произношения в России привели меня к исследованию древнерусских певческих рукописей и вообще древнерусской певческой традиции (в какой-то мере сохраняющейся у старообрядцев). Постановка музыкальной нотации с необходимостью предполагает произнесение (выпевание) певческого текста, т. е. здесь имеет место либо произнесение вслух, либо внутренний диктант. Поэтому особенности написания слов в этих текстах могут объясняться более последовательным отражением произношения в ущерб орфографии. Так, в частности, наличие музыкального знака (невмы) над буквами ъ или ь наглядно свидетельствует о произнесении этих букв; музыкальный знак может присутствовать и тогда, когда соответствующая буква опускается при написании слова (в этих случаях он стоит над буквой согласного), и это означает, что гласный звук при этом произносился, а опущение буквы представляет собой условное орфографическое явление.

Особенно интересным оказалось исследование кондакарей – певческих рукописей, записанных в особой кондакарной музыкальной нотации (до сих пор не расшифрованной). Эта нотация была предназначена прежде всего