Пирин мой - Евтим Евтимов

Чего только не видала Байкушева сосна, чего только не слыхала! Я стоял перед нею и мне хотелось преклонить колени:

— Помнишь ли монаха из Банско, кого позднее история нарекла Отцом Паисием? Или Неофита Рильского, что учил болгарской вере? Помнишь ли черноокого поэта из Чирпана, Пейо Яворова, что оставил свое перо и с револьвером в руках пришел под твою крону?

— Помнишь ли, помнишь, Байкушева сосна?

Она не отвечает, хочет, чтобы я сам постиг, открыл все, что скрыто глубоко меж корней, в самом начале ее начал.

Я узнал две легенды о ней.

Прослышал как-то один османский наместник, что здесь собираются народные заступники, и решил срубить сосну. Прибыл с большим отрядом, вооруженным пилами и топорами. Осмотрели сосну, чтобы найти место, с какого лучше начать. Остановились у оголенных корней. Замахнулись — да так и замерли с поднятыми топорами.

— Руки отсохли! — закричал перепуганный наместник. — Знать, свято дерево это и нельзя посягать на него!

Так и убрались они восвояси, с топорами в отсохших руках.

И от деда своего я слыхал — посягнет ли кто на святыню, руки отсохнут.

Много лет спустя, в годы антифашистской борьбы, один полицейский начальник, у которого партизаны убили сына, решил уничтожить сосну. Ему донесли, что под сосной собираются партизаны. Прибыл он как-то утром с двумя стражниками и приказал рубить под корень. Ударил первый стражник, топор зазвенел, вылетел из рук и упал прямо в Бындеришскую реку. Замахнулся второй, но и у него топор вывалился из рук, отлетел в сторону и разбился о скалу.

Разъярился начальник. Схватил тяжелый топор и только размахнулся, как брызнула из корня кровь и прямо ему в глаза. Бросил он топор, схватился за голову и закричал:

— Не вижу! Ничего не вижу! Слепну!

Он и на самом деле ослеп — рассказывается в легенде. Ослеп от крови.

Это легенды, народные предания. Но я верю в них, потому что в них сокрыта большая народная правда о Байкушевой сосне, о Родине. Потому что легенда — это правда, рассказанная народным воображением.

Вот она, сосна — все такая же высокая и гордая. Она шумит в сердце Пирина, где рождаются горные ветры. Именно такое место подходит для нее — высокое и неприступное, у самого неба. Если и ей я сказал «Пирин мой!» — верьте, я не ошибся.

Потому что она действительно похожа на Пирин-гору, на которой растет, уходя вглубь земли тысячелетними корнями и подпирая небо тысячелетней кроной.

6.

Прозвенит, бывало, школьный звонок, и седая старушка, все еще прямая и стройная, подходит к ограде и долго-долго смотрит на школу. Мимо проходят девчонки и мальчишки с портфелями. Почему она здесь? Что она ищет, чего ждет? Чтобы звонок вернул ей молодость? Или, может, ей хочется снова надеть нарядное платье и, взяв в руки классный журнал, по звонку войти в класс?

Ее знали все. Это была старая петричская учительница Елена Янева. Ученики, которые каждое утро спешили в школу, были внуками и правнуками ее учеников. Сколько раз и она вот так же спешила, а теперь школьный звонок возвращал ее в пору молодости, к большой правде ее жизни.

Я называл ее тетей Леной, хотя она была теткой моему отцу. Слово «бабушка» никак не подходило ей. Эта стройная задумчивая женщина и для меня была примером патриотизма и любви к людям.

Она закончила болгарскую Солуньскую девическую гимназию в тот тревожный девятьсот третий год, когда в салоникском порту взорвался корабль «Гвадалквивир».

Болгарская диверсия — разнесся по улицам города слух, и им, болгарским девушкам, приехавшим сюда, чтобы получить учительский диплом, запретили выходить за ворота гимназии.

«Все море светилось, озаренное пламенем пожара, — вспоминала она спустя годы. — Мы смотрели из окон и завидовали этим смелым людям, которые хотели привлечь внимание мировой общественности к судьбе порабощенной земли».

Тогда же несколько революционеров сделали подкоп под банком, который был салоникским отделением «Банк оттоман». Много дней и ночей вели они туннель к подвалам банка, чтобы раздобыть деньги на оружие. Повсюду слышалось имя Орцето и его товарищей.

И тогда случилось нечто страшное. Рассвирепевшие османские солдаты с ятаганами и винтовками пошли по болгарским домам в Салониках. Они жгли лавки болгарских купцов и убивали детей, говоривших на болгарском языке. Большая разъяренная толпа подошла к Солуньской девической гимназии. Османы хотели надругаться над невинными болгарскими девушками.

Дорогу им преградил рослый сторож, албанец, с пятью пистолетами за поясом и двумя в руках.

— Только через мой труп, — сказал он и направил дула на османов. Они долго напирали, стреляли в воздух. Ушли, угрожая, что когда-нибудь вернутся и отомстят.

Елена Янева была свидетельницей этих событий — в то время она заканчивала гимназию. Увиденное навсегда врезалось в память.

Через месяц она вернулась в родной город с дипломом об окончании гимназии.

Встретил ее отец, старый портной, который всю жизнь иглой зарабатывал на хлеб, и сказал:

— Отдохни лето, а осенью поедешь учительствовать в Мелник. Яне Сандански поручительство дает.

Испугалась она. В Мелнике жили болгары-бунтари, османы-поработители и греки-купцы.

В конце августа посадили Елену Яневу на сивого коня, и вместе с отцом и двумя четниками поехала она в Мелник. По дороге встречался всякий люд — и неверные, и разбойники, — опасно было отпускать девушку одну. Долго ехали — дороги были грунтовые, узкие, забитые телегами и повозками с впряженными в них ослами. К вечеру свернули на дорогу, ведущую к Мелнику. Показались первые белые песчаные пирамиды — островерхие, внушительные, словно изваянные неведомым скульптором. Свернув на мощеную улицу, они увидели высокий дом у старого явора.

— Это школа, — сказал один из четников. — Здесь будешь учить детей болгарской грамоте и здесь будешь жить.

Так началась ее жизнь в Мелнике. Впервые она встретилась со своими учениками под небом самого маленького городка Болгарии. Иногда ночью слышались выстрелы, раздавались крики со стороны турецкого или греческого кварталов, на улице метались чьи-то тени, и каждый раз она обмирала — а вдруг