Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Парни смеялись: «Кот, ты как елка боевая, весь в гранатах». А я знал, что все это добро однажды пригодится. Так и вышло. В одном из следующих боев, когда с нашими снарядами была напряженка, эти «подарочки» очень вовремя улетели в сторону вражеского БМП. Пригодились.

Налетели мы как-то на двоих «укропов» в лесополке. Они даже сопротивляться не стали, замученные и испуганные. Связали их, положили на землю, ждем. Скоро пришли «топтуны» – так мы называли ребят из эвакуационной группы. Они сюда несут боеприпасы, а обратно забирают раненых и пленных. Мужики суровые, молчаливые – работа у них такая.

«На, принимай», – сказал я, кивая на лежащих.

Один из «топтунов», коренастый детина с усталым лицом, лишь коротко кивнул.

Смотрю на этих пленных, лежат, не шелохнутся, глаза по пятаку. Они воюют против нас. На мгновение даже жалко их стало…, но жалость сразу прошла – заблудшие дурни и враги. Долг есть долг. Приказ есть приказ. Война есть война.

Этот случай всех тогда всколыхнул. Один наш боец, Слава, получил контузию, но был на ногах. Решил, что сам доберется к своим в медпункт. А голова-то не варит после взрыва. Пошел не в ту сторону, по диагонали. Долго шел, благо, вышел на позиции нашей 76-й бригады. Там дозорные его остановили, и он рухнул без сознания.

Парни положили его на носилки и понесли в тыл. А он очнулся в процессе. В глазах – паника, помутнение. Видит – незнакомые лица, несут его куда-то. И решил видимо, что попал в плен. И тут он, не говоря ни слова, молча, начинает отстегивать от разгрузки гранату. Палец в кольцо. Боец, мимо которого проходили, это увидел со стороны, крикнуть не успевал – сердце в пятки ушло, только рукой на него показал.

Один из носильщиков, бывалый прапор, быстро сориентировался. Рывком бросил носилки, схватил Славу за руку.

«Ты чего, придурок! Свои!»

Гранату отобрали. Объяснили Славе, где он, и что он чуть своих же не подорвал. Объяснили, скажем так, очень грубо и доходчиво, с применением ненормативной лексики. Иногда только так и доходит.

Через пять дней Слава вышел на связь: «Ребята, я в госпитале, все в порядке, простите за тот случай…»

Жив, здоров. И слава Богу.

Был у нас боец, Сергей Лавров. Полный тезка того самого Лаврова из МИДа. И так же, как его «коллега», обожал поговорить. Говорил постоянно, на все темы, сыпал шутками, рассказами, советами. Иногда его уже не слушали, а он все говорил.

Однажды шальной осколок прилетел ему в лицо. Выбило три зуба, щеку разворотило, и сам осколок застрял в языке. Жуткое зрелище. Все думали: ну все, наш «Лавров» теперь помолчит. Как бы не так. Из госпиталя он написал в общий чат: «Ребята, это, наверное, знак свыше, чтобы я поменьше трындел. Наверное».

А через пару дней он уже завалил всех сообщениями. Бесконечными, огромными сообщениями! Я ему в шутку написал: «Лавров, лучше бы ты разговаривал! Читать твои опусы сил больше нет!»

Он ответил смайликом. Характер – не убьешь.

Под Прасковеевкой случилась история, которая потом в украинских пабликах разошлась как «уничтожение целой группы оккупантов». А было все и глупее, и страшнее.

Ехала наша «буханка». Водитель, молодой пацан, заметил в небе дрон. Думал, наш, разведывательный, начал его на телефон снимать, похвастаться потом. А тот дрон оказался вражеским, с боевой начинкой.

Он спикировал прямо на лобовое стекло. Столкновение, взрыв. Машину перевернуло. Водителю оторвало пальцы, контузило. Остальные, включая меня, отделались испугом, синяками и вывихами. Отлежались, очухались.

А в сети уже гуляли фейковые новости о наших «смертях». Читали их и смеялись сквозь зубы. Горькая это шутка, когда тебя похоронили, а ты еще дышишь.

После излечения водителю пришлось отвечать уже перед законом – за нарушение инструкций и за то, что поставил под угрозу гибели бойцов и технику.

Нас бросили на укрепление позиций. Шел проливной дождь, превращая окопы в грязевые реки. Мы сидели по пояс в ледяной воде, вкручивая шурфы и натягивая колючку. Руки замерзали, одежда промокла насквозь. Рядом со мной был молодой боец, необстрелянный, его звали Артем. Его трясло не столько от холода, сколько от страха. Он постоянно поглядывал на часы, на небо, прислушивался к каждому хлопку.

«Артем, – позвал я его, откладывая лом. – Помоги каску прикрепить на столб, сделаем себе «наблюдателя». Он молча подошел.

«Ты чего кислый?» – спросил я, пока мы возились с проволокой.

«Страшно, Кот, – признался он, не глядя на меня. – Кажется, все это бессмысленно. Сидим в грязи, мокнем…»

«А в чем смысл должен быть? – перебил я его. – В парадах и орденах? Смысл здесь».

Я ткнул пальцем в липкую глину под ногами.

«Смысл в том, что мы не пускаем их дальше и гоним назад. В том, что за нами – наши города, наши семьи. Они спят спокойно, потому что мы здесь сидим в этой чертовой грязи. Это и есть наша работа. Самая важная на свете».

Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не то чтобы страх ушел, но к нему добавилось понимание.

Внезапно где-то впереди загрохотало. Артем инстинктивно пригнулся.

«В укрытие!» – скомандовал я.

Но это работала наша артиллерия. Где-то там, на вражеской стороне, теперь сидели в окопах и мечтали, чтобы снаряд не угодил прямо к ним.

Сейчас я не на передовой. Мой позывной и опыт нашли другое применение. Я несу службу инструктором по оружию на одном из полигонов Донбасса. У меня здесь появился второй позывной – «Мастер». Учу парней, как обращаться с оружием, как не теряться под обстрелом, как выживать. И всегда, в каждом разговоре, я рассказываю им эти истории. Про кредит, про нос Семеныча, про гранатометчика Витю и его «стрелы». Они смеются. А я смотрю на их, еще не опаленные войной лица и понимаю: я учу их не просто стрелять. Я учу их оставаться людьми. В этом кошмаре. Учу находить смешное в ужасном, поддерживать товарища, когда самому страшно, и не терять себя. Когда-нибудь они поймут. А пока… Пока я, Кот, передаю свою науку. Науку выживать и побеждать. Не только врага, но и страх внутри себя.

Рассказы бойца с позывным «Кот» – это не просто байки из окопов. Это тонкий психологический механизм выживания в условиях непрекращающегося экстремального стресса. Юмор, часто черный и абсурдный, служит надежным щитом, позволяющим дистанцироваться от ужаса происходящего, перевести дух и не сломаться. Это способ вернуть себе, пусть на мгновение, ощущение контроля над ситуацией.

Его поведение по отношению к товарищам (истории с носом Семеныча, с гранатометчиком Витей) демонстрирует высокий уровень социального