Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

Отметим иранское предание о происхождении первой человеческой пары: когда первопредок Гайомарт пал под ударами духа зла, семя его проникло в глубь земли и, сорок лет спустя, породило растение ривао, в свою очередь, превратившееся в Машйу и Машйану (ср. библиографию в Zalmoxis, III, 21). Однако в иранской легенде присутствует дополнительный мотив — насильственная смерть Гайомарта. Две наши предыдущие работы (Ierburile de sub Cruce и La Mandragore et les mythes de la «naissance miraculeuse», Zalmoxis, III) специально посвящались анализу этой мифологической темы — возникновения растительности в результате насильственной смерти или принесения в жертву гигантского первопредка — а также мифологического мотива появления растений из крови или вероломно умерщвленного бога или героя. К выводам, сделанным в этих работах, мы еще вернемся в другом контексте. Но уже сейчас мы вправе отметить мотив связи между человеком и определенным видом растений; связи, воспринимавшейся как постоянное взаимодействие, нескончаемый круговорот между человеческой и растительной сферами бытия. Человеческая жизнь, прерванная насильственным образом, продолжается в растении, в свою очередь, последнее, если его срывают или сжигают, порождает животное или другое растение, которое, в конце концов, вновь обретает человеческий облик. «Теоретическую» основу подобных преданий можно резюмировать так: прежде чем окончательно угаснуть, человеческая жизнь должна исчерпать все возможности творения и воплощения; если ее прерывает внезапная насильственная смерть, она пытается продолжит себя в другой форме — растения, плода, цветка. В подтверждение сказанного приведем лишь несколько примеров. На поле битвы, где пало много героев, вырастают розы и шиповники (Ierburile de sub Cruce, р. 16); из крови Аттиса растут фиалки, а из крови умирающего Адониса появляются розы и анемоны; из мертвого тела Осириса прорастают злаки, растение маат и всякого рода травы и т. д. Смерть подобных богов воспроизводит в определенном смысле космогонический акт Творения земли и неба, которые, как известно, возникли в результате принесения в жертву великана (типа Имира) или самопожертвования бога. Однако в настоящей главе нас более всего интересует мотив кругообращения жизни между этими двумя сферами — растительной и человеческой. Если некое племя происходит от растительного вида, то отсюда следует, что в данном растении заключен источник жизни, а значит, в нем потенциально пребывает и собственно человеческая форма бытия (в виде семян, зародышей и т. п.). Племя варрамунга (Северная Австралия) верит, что «дух детей», маленький, как песчинка, находится внутри определенных деревьев, от которых он порой отделяется, чтобы проникнуть через пупок в чрево будущей матери (Spencer, Gillen, The northern Tribes, р. 331). Здесь мы имеем дело с процессом рационализации архаической идеи происхождения от дерева: не только мифологический предок племени рождается от дерева, но и каждый новорожденный прямым и непосредственным образом происходит от конкретной субстанции данного дерева. Отождествляемый с деревом источник жизни и реальности отнюдь не исчерпал свою творческую силу в один прием, в единственном акте рождения первопредка; он по-прежнему продолжает создавать каждого отдельного человека. Перед нами конкретная и рационалистическая интерпретация мифа о происхождении человеческого рода от первоисточника жизни, который воплощается в растениях. Однако теоретический подтекст подобных рационализированных вариантов мифа остается прежним: глубочайшая реальность и ее созидательные силы концентрируются в дереве (или проявляются через него).

Другие рационалистические версии мифа мы находим в компактной группе верований, согласно которым души предков поселяются в определенных деревьях, откуда затем в форме зародыша проникают в чрево женщин (ср. Frazer, The Magic King, II, р. 26 sq.). В Китае верят, что каждой женщине соответствует определенное дерево: сколько на нем появится цветов, столько у нее будет детей. Бесплодная женщина усыновляет ребенка, чтобы вызвать цветение своего дерева, которое впоследствии сделает ее плодовитой (Hartland, Primitive Paternity, I, р. 148). Для нас в этих обычаях важно представление о связи, о беспрерывном круговороте между растительным уровнем бытия (воспринимаемым как неиссякаемый источник жизни) и человеческой сферой: отдельные человеческие существа — лишь «выбросы энергии» одного и того же растительного лона, недолговечные формы, без конца порождаемые преизбытком растительной жизни. Исконная основа, источник «силы» и «реальности» отнюдь не в людях, но в растениях. Человек — лишь эфемерная реализация какой-то новой модальности растительного бытия. Умирая, т. е. покидая собственно человеческий удел, люди возвращаются (в состоянии «духа» или «семян») в деревья. В сущности эти конкретные материальные формулы выражают лишь изменение уровня существования. Люди воссоединяются со всеобщим лоном, в очередной раз переходят в состояние семян, вновь превращаются в ростки и зародыши. Смерть — это новый контакт с источником вселенской жизни. Ту же фундаментальную концепцию мы находим во всех верованиях, связанных с Матерью-Землей и с аграрной мистикой. Смерть не более, чем изменение формы существования, переход на другой уровень реальности, реинтеграция в универсальное лоно бытия. Если же реальность и жизнь выражены в растительных терминах, то возвращение, реинтеграция осуществляются через простое изменение формы; из антропоморфной смерть становится дендроморфной.

114. Превращение в растения. — Мотив связи, взаимодействия между двумя этими уровнями реальности сохранился во многих преданиях, легендах и сказках, которые можно разделить на два класса: а) превращение вероломно умерщвленного человеческого существа в цветок или дерево; б) чудесное оплодотворение цветком или семенами. Указанные мотивы стали предметом достаточно тщательного исследования в наших прежних работах, а потому в данном месте мы ограничимся несколькими примерами. В одной сантальской легенде, опубликованной Боддингом (Bodding, Santali folk Tales, vol. III, Oslo, 1929, р. 207 sq.), семеро братьев убивают свою сестру, чтобы ее съесть. Только самый младший и самый сострадательный из братьев не решается есть тело собственной сестры и зарывает в землю доставшуюся ему часть. Спустя некоторое время, в этом месте вырос дивной красоты бамбук. Проходивший мимо человек заметил его и решил срубить, чтобы сделать себе скрипку. Но когда он нанес удар топором, вдруг раздался крик: «Остановись! Не руби так высоко! Руби пониже!» Тогда он ударил ближе к корню дерева, и вновь услышал голос: «Остановись! Не бей так низко! Руби выше!» Наконец, после того, как голос прозвучал еще два раза, бамбук пал под ударами топора. Человек сделал из него скрипку, и скрипка играла восхитительно, «ибо внутри нее была девушка». В один прекрасный день девушка вышла из скрипки и стала женой музыканта; братьев же ее поглотила земля.

Этот фольклорный мотив распространен чрезвычайно широко (сюжет о «трех лимонах» по классификации фольклористов; ср. Ierburile, р. 15). Вкратце его можно изложить следующим образом: чудесная девушка (или фея) выходит на свет из волшебного плода или же плода, добытого неким героем ценой огромных усилий (гранат, лимон, апельсин); рабыня или безобразная женщина убивает эту девушку