Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

История месяцев, в которые произошла трагедия, сообщает нам много разного о его возможных причинах. У Микеланджело было немало поводов, чтобы впасть в отчаяние: смерть Урбино, избрание папой Павла IV, начавшего против него настоящие военные действия, лишив денежного довольствия и угрожая более суровой карой, такой как тюремное заключение, которому он в 1557 году подверг Джованни Мороне. В этом контексте полного краха его стремлений нападение на «Пьету» и в особенности на Христа позволяет представить другие сценарии, если вспомнить легендарную, но от этого не менее значимую историю о том, как он закричал, обращаясь к своей статуе «Моисея»: «Почему же ты не говоришь?!» На статую никто никогда не нападал, на ней нет следов молота, но эта легенда, может быть, является переплетением различных историй, повествующих о столь глубокой драме, что ее нельзя рассказать, не рискуя. Если бы в разрушительной ярости ударов молота художник закричал: «Почему же ты не говоришь?!», обращаясь к Христу последней «Пьеты», этот эпизод имел бы совсем другое значение для истории Микеланджело. Опечаленный тем, что происходит вокруг, возможно, художник спросил Христа, почему тот не вмешивается в религиозную и человеческую катастрофу, вызываемую теми, кто должен был быть его самыми святыми слугами. Уменьшилась бы его легендарная раздражительность, которую, впрочем, художник умел подчинять своему продвижению в жизни, когда это по-настоящему требовалось. И открылся бы во всей своей драматичности так и не решенный до наших дней вопрос о его участии в группе «спиритуалов» и страхе разделить с ними гонения, которым они подверглись при Павле IV.

Как бы то ни было, именно в этой атмосфере страха и ожидания гонений Микеланджело прожил последние годы жизни. Строительство базилики Св. Петра, которое являлось для него одновременно и святым долгом, и гарантией выживания, поскольку никто другой не был способен успешно его продвигать, не нанося католической церкви немыслимый финансовый урон, оказалось почти приостановленным в годы правления Павла IV. Экономическое притеснение со стороны папы было потом усугублено угрозой разрушить главное живописное творение Микеланджело, «Страшный Суд», уже известное во всем мире благодаря репродукциям и копиям, ходившим повсюду. Даже Вазари упоминает об угрозе Павла IV: «В это время некоторые сообщили ему, что папа Павел Четвертый намерен обновить фасад капеллы, где изображен „Страшный Суд“; потому что говорил, что эти фигуры показывали стыдные части тела слишком неподобающим образом»[200]. Однако одеть обнаженные фигуры «Страшного Суда» являлось трудной задачей со многих точек зрения, в том числе и с технической, поскольку нужно было возвести гигантские строительные леса. Пришлось ждать решения Тридентского собора, чтобы Даниэле да Вольтерра, ученик Микеланджело, получил распоряжение милосердно опоясать нагие тела «Страшного Суда», обезобразив их странными кальсонами, которые, однако, остались на своих местах даже после недавней реставрации и продолжают издеваться над картиной. Но другая работа Микеланджело подверглась цензуре в эти годы, а именно картины в капелле Паолина, где были скрыты нагота ангелов, поддерживающих Христа в «Обращении», и живот св. Петра, первоначально обнаженный. В документах об оплате труда Даниэле да Вольтерры в 1565 году ни разу не упоминаются картины в капелле Паолина; поэтому можно предполагать, что Павел IV, приказав проделать там большую работу, не просто исключил какое-либо участие Микеланджело, но, поставив леса, приказал сразу же сделать то, что собирался повторить в большем масштабе в Сикстинской капелле.

Если бы в самом деле, как угрожал папа, изображение Страшного Суда было разрушено, Микеланджело приравняли бы к еретику, а его веру осудил бы приговор инквизиции. Целая жизнь, ушедшая на то, чтобы создать свое превосходство как художника, подверглась риску из-за политики и из-за странных ловушек истории.

В Риме, опустошенном Павлом IV, в 1557 году случилась новая чудовищная трагедия. Напуганные граждане, укрывшиеся за стенами, услышали о близости испанской армии, расположившейся в тихих окрестностях города и готовой к приступу. Страх перед новым разграблением Рима ощущался повсюду. Старый художник, которому было уже более восьмидесяти лет, нашел в себе силы сопротивляться и пережить и этот новый кошмар, призвав на помощь свои жизненные силы, которые, казалось, были неистощимы. Он сумел удержать в своих руках бразды правления строительством базилики Св. Петра, где подрядчики желали изгнать его, чтобы передать руководство самому коварному из недругов, флорентийскому архитектору Нанни ди Баччо Биджо. То, что оставалось от его великолепной «Пьеты», Микеланджело подарил Франческо Бандини, единственному другу, который остался у него в Риме. Он узнал его в годы осады Флоренции, и, конечно же, тот тоже разделял особое благочестие Микеланджело — ведь именно он приказал изваять в мраморе ту своеобразную живописную «Пьету», которую Микеланджело написал для Поула и Виттории Колонна. Вновь близость и доверие художника ограничились в высшей степени узким кругом, который разделял самые бурные из его страстей.

Смерть Павла IV и последовавшее за ней избрание папы, хорошо расположенного к Микеланджело, Пия IV, позволило художнику лучше справиться с делами, которые его заботили. В сентябре 1563 года делегаты со строительной площадки базилики Св. Петра вновь попытались снять его с должности. Письмо, которым Микеланджело отбил атаку — шедевр гордости и ясности ума, показывающий, насколько нетронутыми временем были его умственные способности и его страсти за несколько месяцев до смерти. Делегаты, передавшие ему решение папы доверить строительство базилики Нанни ди Баччо Биджо, получили от него иронический ответ:

В этом случае говорю вашим господам, что они сделали как генуэзские монахини, потому что сначала сделали то, что хотели, а потом уже поставили меня в известность. Что же до приказа Его Святейшества, отвечаю, что Его Святейшество, если захочет чего-либо от меня, может приказать мне сам, как он это уже много раз делал; и я нахожусь в Риме лишь затем, чтобы повиноваться ему[201].

Приближаясь к девяноста годам, Микеланджело не уступал дорогу никому. Нетронутой оставалась его жизненная и духовная сила, позволявшая ему всегда изображать людей с удивительной глубиной. Если бы не было этой психологической закалки, искусство само по себе было бы бессильно создать образы Моисея, других пророков и святых, которые продолжают нас поражать и по сей день. Даже его физические возможности не иссякли в эти дни, он по-прежнему орудовал резцом и колотушкой, работая над последним произведением, которое он нам оставил, — еще одним принесенным в жертву Христом и еще одной страдающей Матерью. В глыбу, которая осталась у него, вне всякого сомнения, от тех, которые предназначались для гробницы Юлия II, он перенес предыдущую скульптуру, оставив только руку,