Большая игра - Питер Хопкирк

лиц. Открытость и добросердечие самого Черняева и его солдат, великодушие русских не могли не покорить многих из тех, кто прежде воображал русских едва ли не людоедами[101]. Увы, последующие российские командующие в Центральной Азии не всегда следовали этой замечательной политике.

Назначив себя военным губернатором Ташкента, Черняев ожидал известий из Санкт-Петербурга относительно собственной судьбы. Там все высшее руководство, включая царя Александра, с изумлением перечитывало донесение о захвате города и умиротворении местных жителей. Черняев расхваливал доблесть своих войск, расточая хвалы целому ряду офицеров и солдат, в том числе отцу Малову[102], священнику с крестом, который, кстати, остаток жизни провел именно в Ташкенте. Генерал предположил правильно: раз уж имперский флаг взвился над Ташкентом, царь не пожелает его спускать. Поэтому в депеше Черняев советовал даровать городу статус отдельного ханства под российским покровительством.

Оценки столь дерзкого предприятия из столицы долго ждать не пришлось. Царь назвал свершившееся «великим делом». Неповиновение простили, благо оно окупилось сторицей: с минимумом хлопот и потерь Черняев добился того, чего Александр жаждал сам, но боялся, что не сможет этого добиться без привлечения куда больших сил. Царь немедленно представил Черняева к кресту Святой Анны, отличившихся офицеров тоже вознаградили достойно, а нижним чинам выплатили по два рубля каждому. Одновременно Санкт-Петербург готовился к британским протестам, которые казались неизбежными в свете недавнего меморандума князя Горчакова. Играя на опережение, в опубликованном в санкт-петербургских газетах официальном извещении о победе Черняева занятие Ташкента объявили не более чем временным; особо оговаривалось, что все проделано исключительно для защиты Ташкента от захвата Бухарой. Едва опасность минует, независимость Ташкента под управлением местного хана будет восстановлена.

Британское правительство, как и ожидалось, отреагировало бурно. Было заявлено, что Ташкент расположен далеко от тех границ, которые князь Горчаков назвал в своем известном меморандуме южными пределами России. Кроме того, Лондон добавлял, что взятие Ташкента штурмом «вряд ли совместимо с выражаемым российским правительством намерением уважать независимость государств Центральной Азии». Но никто всерьез не ожидал обещанного ранее Санкт-Петербургом вывода войск из Ташкента — так что никто не удивился, когда этого и не случилось. Шумиха улеглась, и объявили об учреждении нового, Туркестанского генерал-губернаторства. Военной и административной столицей, а также официальной резиденцией генерал-губернатора становился именно Ташкент. Санкт-Петербург не счел нужным оправдывать свои действия ничем, кроме рассуждений о «военной целесообразности». Граф Милютин писал: «Нам нет нужды просить прощения у министров британской короны за каждое наше достижение. Они-то не спешат совещаться с нами, когда завоевывают целые королевства, оккупируют чужестранные города и острова. А мы не просим, чтобы они оправдывались в своих действиях».

Выполнившего свое предназначение генерала Черняева, которого в Санкт-Петербурге посчитали человеком импульсивным и чрезмерно честолюбивым, но недостаточно ответственным, отозвали, и первым генерал-губернатором Туркестана стал генерал Константин фон Кауфман, ветеран Кавказской войны и личный друг министра Милютина. Исключительно способный и дальновидный военный, Кауфман получил чрезвычайные полномочия от царя Александра. В конечном счете ему предназначалось стать некоронованным королем Центральной Азии и главным строителем Российской империи в этом регионе. К смятению «ястребов» в Лондоне и Калькутте, реакция британского правительства на все происходящее, если не считать первоначального протеста, была удивительно вялой. Точно такой же оказалась реакция большинства прессы и общественности. «Если вспомнить русофобию 1838–1839 годов, — писал сэр Генри Роулинсон, ветеран предыдущей стадии Большой игры, — то безразличие британской публики к нынешним событиям в Центральной Азии, может показаться одним из наиболее диковинных эпизодов современной истории». Но правда состояла в том, что русофобы слишком уж часто пугали всех призраком русской угрозы, чтобы на сей раз обоснованно ожидать поддержки. Призрак устремляющихся с перевалов в Британскую Индию казаков, которым пугали почти полвека, так и не воплотился. Зато, как указывал Роулинсон в длинной анонимной статье в «Куотерли ревью» за июль 1865 года, взаиморасположение Великобритании и России в Азии со времен Уилсона, Киннейра, де Лейси Эванса и Макнила существенно изменилось.

«Во-первых, — писал он, — мы сами, захватив Синд и Пенджаб, сильно отодвинули нашу собственную границу. Британская Индия расширила свое политическое влияние на север до Кашмира». В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе, после сокрушения имама Шамиля высвободили большие силы для развертывания в других местах и уже начали укрепляться в Туркестане. Вдобавок, отмечал Роулинсон, русские намного улучшили сообщение с Центральной Азией. Железная дорога теперь доходила от Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода на Волге, полностью судоходной до Каспийского моря, и навигацию обеспечивали 300 пароходов. В ходе войны эти суда, заодно с дополнительными 50 судами на самом Каспии, могли быть использованы для перевозки войск и военных грузов в восточном направлении, к Афганистану и Индии.

Роулинсон, который оставил индийскую правительственную службу и избрался в парламент от консерваторов, далее рассматривал причины апатии публики. Очевидно, что общество до сих пор не забыло об афганской катастрофе и не желало ее повторения. Кроме того, широко распространилось убеждение, что наступление России и грядущий захват Хивы, Бухары и Коканда все равно не предотвратить. Поговаривали, что любая попытка Великобритании помешать просто заставит русских действовать быстрее. Некоторые «голуби» рассуждали, что лучше иметь соседями русских, чем дикие племена, не внушающие никакого доверия. Упорядоченная Центральная Азия, управляемая из Санкт-Петербурга, принесет процветание региону и откроет новые рынки для британских товаров. Разумеется, Роулинсон этих представлений не разделял.

Против него и его товарищей-«ястребов» был новый кабинет вигов во главе с лордом Расселом, которого всячески поддерживал вице-король сэр Джон Лоуренс, опытный ветеран службы на целом ряде границ и бывший губернатор Пенджаба. Лоуренс считал, что, попытайся русские напасть на Индию через Афганистан, их войска постигнет в этом краю фанатичных горцев та же судьба, какая выпала ужасной зимой 1842 года англичанам. От опасений, будто Санкт-Петербург сможет усмирить афганцев и те позволят российским войскам пройти через их владения (или вовсе присоединятся ради нападения на Индию), он фактически отмахивался. Лучший способ сдержать Россию, по мнению Лоуренса, состоял в жесткой дипломатии Лондона. Ахиллесова пята России, в конце концов, ближе к Лондону, чем к Калькутте. Если царь Александр вздумает вдруг начать подготовку к вторжению в Индию через Центральную Азию или через Персию, немедленная отправка британского военного флота на Балтику заставит его образумиться. Но довольно скоро даже те, кто недавно отвечал за оборону Индии, включая самого Лоуренса, начали утрачивать боевой дух.

* * *

При взгляде назад становится очевидным, что с момента принятия генералом Кауфманом новой должности генерал-губернатора Туркестана дни независимых ханств Центральной Азии были сочтены. Несмотря на все заверения Горчакова, было понятно, что поглощение