Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

если речь шла о деле, он сам ликвидировал все скользкости… Он безвременно умер, хоть и давно – но до сих пор я ощущаю это как личную потерю. Вот я говорю, что было время и он меня гнобил, – но ведь все, что со мной случилось, произошло еще и потому, что они с Дмитриевой когда-то сделали на меня серьезную ставку. Не думаю, что они сидели с какими-то картофелинами и передвигали их по столу, как в фильме «Чапаев», но я всегда знал, что они меня выделяют. В общем, я их не подводил; во всяком случае, сильней, чем самого себя, – ни разу.

– Ты сказал про открытость, и я хотел спросить тебя о ней же – впрочем, о несколько иной открытости. Помнишь, ты написал довольно личную колонку накануне чемпионата мира прошлым летом? На меня это произвело большое впечатление. Я не мог этого понять. Ты ведь знаешь своего читателя. В большинстве своем – агрессивного, насмешливого, закомплексованного, не готового понять. Почему ты открываешься этим людям? Ведь это было довольно откровенно…

– Знаешь, я решил попробовать. Мне хотелось рассказать эту историю. Это одно из самых сильных переживаний в моей жизни. И оказалось, что оно напрямую связано с чемпионатом мира по футболу! Потом, там же главная тема-то абсолютно вечная: вот мы видим работу человека (или слышим), оцениваем как-то – а что у него на самом деле в голове, совершенно ж не представляем себе. Причем даже на таком простейшем уровне, как эмоции. Страшновато было рассказывать, конечно. Я написал этот текст ручкой, в блокноте, сидя на даче, и диктовал в газету по телефону; вернулся домой через два дня и не без трепета открывал почитать комменты. Так срач там вообще отсутствовал как жанр… Вот так-то.)

– Я бы, наверное, вовсе не открывал комменты…

– Ну, порядок же надо было бы навести. В любом случае это был бы урок. Я не думаю, что журналист вообще должен бояться быть откровенным. Прям вот чтобы совсем. Иногда это тоже работает. Иногда только это и работает.

– Ты знаешь, что я регулярно читаю твою конференцию. Иногда я не понимаю, зачем она тебе… Нужно, чтобы кто-то (неважно, кто именно) поднимал темы, на которые ты хотел бы вкратце высказаться, чтобы не писать заметку? Ведь большинство вопросов, которые ты публикуешь, тебе, судя по всему, не очень интересны. А ведь это только вершина айсберга, надо понимать…

– Как-то я совершенно не задумываюсь о смысле. Для меня это разновидность дневника. Странная такая, конечно. Но смысл для меня именно в ежедневности. Иногда бывает очень интересно посмотреть, а что я думал по какому-то важному поводу вот тогда. Когда этот повод происходил. В общем, это такой чемодан без ручки. Нести тяжело, но выбросить жалко, потому что там внутри я сложил несколько очень дорогих мне вещей. Просто ручка отвалилась. Вроде можно и другой чемодан купить, но он сам почему-то тоже дорог.

– Ограничить ее тематически не хотелось? Ну, хотя бы игнорировать вопросы вроде «Василий, а что такое любовь?», «Василий, а что такое дружба?»)

– «А лямки пришить к чемодану не пробовали?» «А тачку купить?» «А если не нести, а волочить по земле?» «А если такси вызвать?»

– Прелесть безручечного чемодана в его безручечности?)

– Все действительное разумно… В общем, мой чемодан, он мне дорог.)

– Я тебя и сам хотел спросить про дружбу. Ты часто говоришь о своих друзьях. О том, что кто-то – твой друг. Какой смысл ты вкладываешь в это слово? Друг – это кто? Алексей Венедиктов[90] недавно сказал, что друг – это тот, с кем готов обсуждать семейные дела. У меня другое определение. А у тебя?

– Не знаю. У меня затруднения с определениями, честно говоря. Друг – это такое слово, одно из немногих, что вряд ли нуждается в объяснениях, как вот в геометрии аксиомы. В общем – не определяю специально.

– То есть просто интуитивно чувствуешь, кто друг?..

Нет, я говорю не о чувстве, а о том, возможно ли объяснить. Кратко и полно – не могу. Не было никогда нужды объяснять…

– По-моему, друг – это человек, перед которым ты не боишься выглядеть слабым…

– Да, и это тоже. Но разве это полно? А если я вообще не боюсь выглядеть слабым?)

– Это ведь индивидуальное определение…

– Вот видишь, самые принципиальные споры обычно о терминологии.) Я когда был в нежном возрасте, девочки делали из общих тетрадей такие анкеты, и нужно в них было отвечать.) Там всегда был вопрос о том, что такое дружба, и самый популярный ответ был – «это сыр за 26 копеек».

– Скажи, тебя не тяготит публичность? Ее масштабы? Или это все-таки неизбежное следствие успеха в профессии?

– Ну, это, в общем-то, не может не тяготить время от времени. Я, конечно, не такой человек, чтобы мне вот прямо пройти не давали, но всегда возможна ситуация, что вот устал, или спешишь, или раздражен… В общем, надо побыть одному. А ты в любую секунду можешь вдруг оказаться не один. Но это неизбежно. Поэтому к этому быстро привыкаешь. Приятного тут тоже хватает.

– Например? Приятные стороны публичности…

– Это несложно себе представить. Тебе готовы помочь, тебя рады видеть… Случается – скидки дают. Поди плохо!

– Успеть бы спросить тебя о самой профессии. Ты неоднократно писал, что пора, мол, о профессии поговорить. Обычно сопровождал таким призывом критические рецензии. Не возникало потом ощущение, что, в общем, эта дискуссия нужна единицам? Тебе, в частности. В остальном люди просто работают, получают зарплату и не задумываются о том, зачем, что, как и почему…

– Так это ведь их дело. А вот знаешь сколько мне в ту же конфу пишет людей – как сделать первый шаг в профессии, как то, как се? В общем, это, конечно, критерий своеобразный, потому что таким образом – пиша мне в конфу – в профессию точно не попадают… Но запрос-то колоссальный. Мы на «Плюсе» все время об этом разговариваем между собой, и результат, в общем-то, налицо – у нас абсолютно лучшая бригада комментаторов. Так или иначе – но лучшая. И вообще самое правильное – писать о том, что тебя занимает. Причем это не в том смысле, что вот я уже добился определенного статуса и сам выбираю темы; нет. Даже если ты начинающий репортер и едешь на задание – все равно писать надо о том, что тебя занимает. Это такое упражнение – найти занимательное в том, о чем ты еще утром, возможно, и не знал. И нет такого журналиста, у которого это получалось бы всегда.

– Последняя, «послесавинская» дискуссия о том, каким быть спортивному телевидению, была, конечно, очень увлекательной. Жаль, что большая ее часть, похоже, осталась за кадром… Я о том, будет ли зритель выбирать себе комментатора. Или телевидение будет формировать и вкус, и видение.

– Профессия все равно не в этом. Она развивается своим путем. Меняются средства доставки, меняется то, чем слушают, как смотрят. Но профессия все равно