Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

развивается своим путем, впитывая влияния – безусловно, но у нее своя жизнь. Аудитория не имеет тут решающего слова. Как не имеет его в музыке, в живописи… Хоть это и несравненно более высокие жанры. Природа творчества же не в этом. А профессия комментатора – творческая. Это на производстве спрос – ключевое понятие. Это когда колготки делают; уважаемое занятие, просто другое. Спрос определяет индустрию. А творческую профессию не может определять. Влиять – да. Но на нее и погода может повлиять.

– Скажи, для тебя в профессии есть табу? Ну, то, что «ни при каких условиях»?

– Да пожалуй что и нет. Вот возьмем ситуацию… Какую-нибудь однозначную. Например, мат в эфире. Нельзя? Ни в коем случае нельзя! Но, вполне возможно, настанет момент, когда сделать это будет необходимо. Причем я не о «вырвется». Я о приеме, о совершенно осознанной вещи. Ты при этом должен будешь, конечно, сделать это на свой страх и риск, и, скорее всего, ты будешь неправ. Но это возможно. Например, в ситуации, когда Филимонов уронил мяч в ворота. Когда с украинцами играли.

– Тут ведь важно, кто потом скажет, что ты не прав. Филимонов уронил, ты сказал слово на букву «б», и аудитория в этот момент чувствовала то же самое. И коллеги чувствовали. Все чувствовали. И все поняли…

– Я не совсем об этом говорю. Мат – это ультрасильное средство экспрессии. Запретное, табуированное. Но разве мы можем быть уверены, что когда-нибудь, в какой-нибудь ситуации другие средства не окажутся исчерпаны? А наша работа разве не в том, чтобы добиваться взаимопонимания?.. Так что это возможно. И тот, кто нарушит это табу, будет им же, скорее всего, и уничтожен, конечно.

– Интересно, ты по-прежнему считаешь матч Англия – Тринидад своей неудачей? Я, например, считаю, что это было то самое. Когда никак по-другому нельзя. Только издевательски.

– А я и не считаю его неудачей. Разве когда-то считал? Я не считаю, что это какой-то новый способ… Что так надо всегда и это вообще подвергается тиражированию. Но я совершенно о том не жалею, нет. В определенном смысле это было, конечно, тоже преодоление табу…

– А столь бурной реакции на критику Аршавина ожидал?

– Конечно.

– Что в нем особенного?

– Идол!

– Идол именно из-за глянцевости? Ведь есть, например, Жирков. Не глянцевый…

– Нет, Жирков не идол. Идол – это понятие общественного сознания. А Жирков просто очень хороший игрок.

– То есть в Аршавине каждый видит себя? Ну, скажем так, возможного себя. Свое представление об успехе. Так?

– Может быть, но я об этом никогда не думал. Это как-то очень прикладно звучит. Не по-идольски.

– Бывает, что ты разочаровываешься в российском футболе? Теряешь надежду на то, что здесь может когда-то быть «как должно». Хозяйство, отношение болельщиков, культура…

– Никогда не разочаровываешься только в друзьях.

– Семья – по-прежнему твоя главная мечта? Дети?

– Да я уже как-то свыкся с тем, что со мной это может и не случиться. Но другой мечты не завел.

Sports.ru, 6 марта 2011 г.

Взгляд сквозь годы

Воспоминания

о чемпионате мира —

2006, которые останутся

с тобой навсегда

Чемпионат мира по футболу – это, безусловно, событие из тех, ради которых живешь. Правда, я не имею в виду болельщиков. Футбол, конечно, способен доставлять сильнейшие эмоции. Но если вы при этом не помните, что это всего лишь игра, развлечение, смею предположить, что в вашей жизни чего-то не хватает.

Походное мущинство

Когда я говорю о событии, ради которого живешь, я имею в виду немного другое. Смысл профессии. Занятие, которому действительно отдаешь все. Приезжая на чемпионат, мы, журналисты, приходим к высшей точке, должны показать лучшее, или все было зря. А поскольку телевизионщики всегда работают командой, к вышесказанному добавляется во всей полноте походное мущинство.

Дома оставлено все лишнее. В том числе и очень дорогое. Самое дорогое. Близкие люди, семьи, любимые. Это чувство знакомо очень и очень многим – военным, ученым, геологам, спортсменам… Вот оно и ценно. И не будь оно универсальным – не могло бы стать событием, ради которого живешь, потому что никто не живет развлечения ради. Мужчины, во всяком случае.

Иллюзии в формате SMS

Чемпионат мира 2006 года бушевал красками флагов, статью старых немецких городов, не отпускал до глубочайшей ночи – в процессе экономии бюджета нас поселили окнами на мюнхенскую вокзальную площадь. Теперь все мы знаем, что самые шумные парни живут в Коста-Рике. Впрочем, им лучше, чем кому бы то ни было другому, помогали девчонки.

Работали много. Как проклятые. На мне, впрочем, было сразу два проклятья. На «Плюсе» была передача, на «России» – комментарии. Причем расписание игр и весь план комментаторской деятельности подразумевали, что я живу во Франкфурте, а студия «Плюса» находилась в Мюнхене. Комментарии были каждый день, и четыреста верст между базовыми городами я уже и не считал за поездку. За месяц намоталось в общей сложности пятнадцать тысяч километров. В прокате, куда мы перед отлетом сдали нашу стремительную «бэху», в это отказывались верить.

Но трудность была не в этом. Работы чем больше, тем лучше. На большом турнире питаешься эмоциями и поэтому не устаешь. А вот меня-то турнир и не радовал.

Моя личная жизнь оглушительно треснула в последний месяц перед отъездом. Я колесил по Германии, смотрел на самый лучший футбол самыми заинтересованными глазами, меня окружали самые близкие друзья, но мне очень, мне страшно надо было быть в это время в Москве. Нет, это ничего бы не изменило. Да, это было иллюзией, всегдашней иллюзией сердца, что, если те слова, которые написаны в SMS, говорить, глядя в глаза и держа за плечи, эффект получится сильнее.

Это работает только вначале. При расставании – нет.

Автограф Чилаверта

Я стоял на площади перед Кельнским собором, толпы болельщиков увлеченно следили за огромным экраном, а я смотрел на экранчик мобильного телефона и ждал ответа. И получал его, и писал снова. Подошел как-то к Чилаверту[91], брату-комментатору, за автографом, уже тронул за плечо, чтобы внимание привлечь, и тут писк телефона. И Чилаверт, подняв голову, видит мою спину.

Никогда больше я не чувствовал себя настолько пустым. Впечатления не питали меня, потому что сердце было полно более сильными впечатлениями. При этом ежедневно шли матчи, комментарии, передачи, заметки, а зрители ждут эмоций, и ты в себе откуда-то их придумываешь на время эфира, а потом долго едешь в машине, не выпив ни капли, и чувствуешь себя как с похмелья, и потом почему-то не спится, хотя устать сильнее уже нельзя, и нет никаких снов.

Опустошение

Звенит будильник. Еще не открывая глаз – если за окном шумно, я в Мюнхене. Если тихо – я во Франкфурте. Час-полтора на завтрак – и вперед. Мимо машины несутся леса (Германия невероятно зеленая страна), виноградники, засисочные (специальное слово, означающее закусочные с сосисками). А в Москве моя бесконечно любимая, но уже не любящая меня и, в общем, не моя женщина руководила ремонтом уже не нашей, а только моей первой в жизни собственной квартиры, купленной, конечно, в