Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

и злыми, как родственники девушки в пьесе, то и ее бы тоже продали, как продали за богатый калым несколько ее подруг. Сколько раз уже все то, что она готовилась сыграть на сцене, она видела в жизни, и сколько раз она вместе с подружками оплакивала накануне свадьбы их горькую судьбу.

Спектакль прошел с невиданным успехом. Айим долго хлопали, несколько раз вызывали на сцену, девушки и парни бросали к ногам букетики полевых цветов. Радостная, еще со следами грима на лице, прибежала Айим домой, но людская молва оказалась быстрее. Мать и старший брат уже знали, что она играла на сцене. Встретили ее хмуро и неприветливо, и Айим подумала: быть грозе. Но гроза, хоть и собиралась, не разразилась. Брат коротко сказал ей, что через день или два он отправит ее в Турткуль учиться, и в драмкружок чтоб больше не ходила.

Мать же, приготовив дочери ужин, села возле нее и то жалобно, то ласково начала убеждать, что учительницей быть лучше, чем артисткой, что ей теперь от людей стыдно за свою дочь, зачем она при всех выставила себя на такой позор. Мать даже расплакалась. Расплакалась и Айим. Она вовсе не хотела делать матери больно и не думала, что все это так испугает и расстроит ее. Чтобы хоть как-то успокоить мать, Айим согласилась послушаться брата и поехать в Турткуль на учебу. Потом, засыпая, она с обидой и горечью думала о старшем брате, который здесь, в Канлы-коле, строит новую жизнь, зовет к ней других людей, а сам никак не может окончательно освободиться от старых предрассудков.

Рано утром аул еще спал и возле юрт никого не было видно. Овцы мирно дремали в загонах, похрапывали кони у коновязей. Несколько верблюдов лежали как песчаные барханы и жевали жвачку. Два пятнистых пса, обеспокоенные шумом, глухо поворчали и снова положили ушастые головы на лапы. Амет Казимбетов запряг в арбу коня и, чтобы мягче было ехать, бросил охапку соломы и недовольно спросил:

— Что же не идет твоя подружка?

Айим молчала и смотрела в ту сторону, откуда должна была появиться ее бывшая одноклассница и подруга Хаят Амирова, с которой они вместе решили ехать в Турткуль. Хаят пришла вместе с матерью и сразу же затараторила:

— Ой, я думала, что опоздала, совсем засобиралась, ведь дорога неблизкая. Турткуль, говорят, очень далеко.

— Ладно, поехали, — махнул рукой Амет и помог девочкам взобраться на арбу, стегнул вожжами коня, колеса со скрипом тронулись и закрутились. С каждым поворотом колеса удалялся родной аул, и вскоре фигурка матери была уже еле различима в предутренней мгле.

В Ходжейли они приехали как раз вовремя. Каюк, приспособленный для перевозки пассажиров, был почтя полный, но место и для них нашлось. Брат долго о чем-то разговаривал со старшиной каючников, которые сидели на пологом берегу и безучастно поглядывали на тех, кто усаживался да устраивался в каюке, покачивающемся на воде. Наконец все было готово к отплытию. Старшина подал команду, и бурлаки всей артелью дружно впряглись в бечеву. Каюк чиркнул краем днища по прибрежному песку и нехотя тронулся с места, закачался на волнах. Мимо проплыл родной берег. Айим помахала еще раз брату рукой, и на сердце у нее стало совсем грустно от того, что теперь она не скоро увидит свой родной дом и никогда уже не будет артисткой.

Одиннадцать дней плыли они по реке. Это было долгое и утомительное путешествие. Иногда Айим, чтобы заглушить тоску по дому и скоротать время, пела песня. Люди в каюке и бурлаки, тянувшие за собой тяжелый груз, слушали ее пенье с удовольствием, и даже казалось, что когда она пела, каюк продвигался по реке быстрее. Однажды старшина каючников так и сказал ей:

— За твои песни, дочка, тебя можно бесплатно возить. Уж больно хорошо ты поешь, даже моим ребятам легче шагается.

Айим и сама знала, что хорошо поет, и от этого ей становилось еще грустнее, потому что мысли опять возвращались к театру. Иногда, задумавшись, она мысленно повторяла реплики из роли, вспоминала сцены из спектакля и заново в душе переживала свой первый успех на сцене. И сразу же все вокруг для нее светлело: и река, и небо, и даже попутчики не казались такими угрюмыми и неразговорчивыми. В такие минуты Айим улыбалась и утешала себя, что, возможно, и в Турткуле когда-нибудь ей удастся поступить в театр.

В Турткуль они прибыли вечером и долго расспрашивали на пристани, как им добраться до школы. Когда они добрались до места, совсем стемнело. Школьный сторож, седой сгорбленный старик с подслеповатыми глазами, внимательно разглядывал девочек минуты три, потом проговорил:

— Никого нет, завтра приходите.

— Завтра… — растерянно протянули девочки, — а сейчас куда же?.. Мы из Кунграда.

— Вам что же спать негде? — он сокрушенно покачал головой и пропустил их в калитку. — Где же я вас положу? Разве в кабинете у директора… Там диван есть.

В окно светила полная луна, и можно было обойтись без лампы. Добрый старик принес девочкам чайник чаю, лепешку и кисть винограда. Больше у него самого ничего не было. Когда девочки попили чаю и утолили голод, сторож принес ватное одеяло и забрал чайник с пиалушками.

— Завтра разбужу рано. Здесь ничего не трогайте, — предупредил он и пожелал спокойной ночи.

На следующий день Айим Казимбетова предстала перед приемной комиссией. Директор школы, в пиджаке, в черном с белой крапинкой галстуке, две женщины с гладкими прическами и в строгих темных платьях с белыми кружевными воротничками, одна в пенсне, другая в накинутой на плечи шали такой же строгой расцветки, пожилой мужчина с гладко выбритым блестящим черепом и высоким лбом, изрезанным извилистыми морщинами, и еще один, молодой, франтоватый, с едкой улыбкой на тонких губах, сидели за длинным столом и решали, кому из желающих учиться в школе, а кому нет. Желающих было много. Они толпились в коридоре перед высокой дверью с резными филенками, сидели на скамейках во дворе и стояли группами по двое-трое человек. Молодая женщина в белой кофточке и черной складчатой юбке, с тугим пучком волос на затылке и добрыми глазами называла приятным голосом очередную фамилию и пропускала по одному за высокие двери.

Айим вызвали, когда перед приемной комиссией побывало уже человек двадцать поступающих и некоторым из них было отказано в приеме по той или иной причине. Она тоже начала волноваться, что и ее могут не принять, и с этим чувством робко вошла и встала перед большим столом, боясь даже взглянуть на членов