Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

и принес из нее подушку, которую заботливо взбил и положил на стул для Саши. А Саша, будто добивая и без того закопавшего себя Глока, весь ужин просидела тихой мышкой, вздыхая каждый раз, как решала найти более «безболезненную» позу. И если уж Эва едва сдерживалась, чтобы не улыбаться, то я практически давился от смеха. Сладкова только успевала постреливать предупреждающими взглядами в нашу сторону, чтобы мы не вздумали портить ее веселье. Правда с каждой минутой сохранять видимое спокойствие становилось сложнее.

– Я, наверное, пойду спать, а вы сидите, – вздохнула Сашка, отказавшись от дополнительной порции десерта, и Глок тут же подскочил со своего места, чтобы проводить ее и скорее всего уже не просить, а вымаливать прощение.

Я едва дождался, когда два страдальца наконец доковыляют и скроются в палатке, а потом заперхал в кулак, мотая головой:

– Ой, Сладкова… Вот же стерва хитрожопая.

Последнее слово, разорванное моим хохотом и подхваченное Эвиным. Ее ладонь, тянущаяся к бокалу вина. Глоток, и через мгновение пальцы, коснувшиеся моих волос. Все ещё немного робкое, но уже не пугающееся себя движение. В один момент мы оба перестали смеяться и повернулись друг к другу, чтобы застывшие на удар сердца пальцы, вновь поправили упавшую мне на лоб челку, а мои нашли их и спустились ниже, к запястью, успокаивая бьющуюся в панике венку. Я чувствую, вижу в фиалковых глазах каждую мысль и, прочитав их, веду своей рукой пальцы Эвы к моим губам – она хочет прикоснуться к ним и стесняется сделать это сама. Вздрагивает, когда целую подушечки, но не одергивает ладонь, а, прикрыв глаза, выдыхает и уже смелее чертит по нижней, лаская ее прикосновениями. И в них все отчётливее чувствуется проснувшаяся смелость. Не от вина. Нет, не оно стало катализатором. Глоток «Шато Марго» – всего лишь пауза, крохотный отрезок времени, в котором желание касаться перевешивает страхи. И с каждым новым прикосновением оно только растет, становясь на одну ступеньку с жизненной необходимостью дышать. Я чувствую ровно то же, словно наши нервы сплелись в одно целое. Тянусь к губам Эвридики и прикрываю глаза, почувствовав их поцелуй. Он разливается по всему телу пьянящим теплом, ровно таким же, какое сейчас согревает Эву. Я чувствую это. Чувствую каждую новую мурашку на ее затылке так отчётливо, что на моем появляются такие же. И этому нет объяснения. Нельзя объяснить и разложить по полочкам то, что происходит между нами. Оно есть и может быть только так. Без слов, полочек и логики, но с дурманящим теплом под кожей и пьяными мурашками на затылке, вспыхивающими и срывающимися вниз, когда мои губы находят и касаются губ Эвридики.

51. Эва

Я даже не могла представить насколько сильно ошибалась. В пределах своей смелости, в границах своих желаний и в себе самой. Там, во сне, где не было и не могло быть никаких запретов, а моя фантазия рисовала, как мне тогда казалось, самые яркие картинки, я думала, что увидела пик и предел того, что смогу и разрешу себе почувствовать. Ту самую грань, за которую никогда не шагну, а если и шагну, то раньше сгорю от стыда, чем подниму опущенные в пол глаза. И сейчас, слыша как под ладонью бьётся сердце Назара, а мое вторит ему, поняла, как сильно заблуждалась и какой наивной была. Там, во снах, я разрешила быть себе смелой. Впервые в жизни сделала шаг навстречу своим желаниям и увидела, почувствовала лишь их частичку. И этот крохотный уголёк, раздуваемый осторожными поцелуями и ласками с каждой секундой разгорался все ярче, занимался сильнее и сильнее, сжигая в своем пламени стыд и смущение. Они, словно сковывающие меня по рукам и ногам цепи, лопались одна за другой, и я чувствовала, что начинаю дышать свободнее. А с Назаром мне хотелось дышать полной грудью. И стоило это осознать, как сердце ударило сильнее. Потом ещё раз и ещё. Будто услышав мои мысли, оно спешило перещелкнуть невидимые тумблера и выкрутить на максимум чувствительность каждого нервного окончания.

– С добрым утром, Эва.

Бархатная хрипотца приятно дурманит голову, только я, хоть и пойманная с поличным, но услышавшая в просыпающемся голосе мурлыкающие нотки, не замерла с прижатыми к шее Назара губами и не отстранилась, краснея, как сделала бы раньше, а продолжила выстраивать неторопливую дорожку из поцелуев к его губам. Подтянувшись чуть выше, мягко целую их в самый уголок улыбки и шепчу ответное:

– С добрым утром, Назар.

– С добрым утром, Эва.

И если по голосу можно догадаться, что своими поцелуями я только-только разбудила Назара, то по глазам с лёгкостью прочитала какое именно желание в нем уже успело проснуться и вспыхнуть огнем. Его карамельные сполохи практически полностью захватили радужку, а прикосновение пальцев, скользнувших вдоль позвоночника к пояснице, подтвердили правильность моего вывода, не на шутку взбудоражили и намекнули не останавливаться и продолжать будить. Назар даже прикрыл глаза, будто и не просыпался вовсе, только поселившаяся на губах лукавая улыбка никуда не исчезла. Как и ладонь, решившая переместиться мне на ягодицу.

Несколько секунд я смотрела на подрагивающие ресницы, сквозь которые Назар наблюдал за мной, а потом решительно завела руку за спину и легонько толкнула поглаживающие меня пальцы. Они нехотя сдвинулись и тут же вернулись обратно, поэтому мне пришлось изрядно повоевать, раз за разом повторяя намек, чтобы расшалившаяся рука все же опустилась на матрас. Вздохнув, Назар напоследок легонько ущипнул меня за попу и удивлённо вскинул брови, когда я мало того, что ущипнула его в ответ, так ещё и сдернула простынь, решив таким способом немного остудить настрой сопротивляться. Правда после столь резкого обнажения мне самой пришлось взять небольшую паузу, чтобы глаза смогли, не перескакивать взглядом каждую секунду и задержаться на объекте, с лёгкостью вогнавшем меня в краску. На моих ушах и щеках можно было вскипятить не один литр воды, но я уже решила, что сегодня ставлю жирную точку на своем стеснении. Выдохнув, сдвинула пальцы по животу Назара, замирая каждый раз, как кубики его пресса превращались в камень, медленно обвела впадинку пупка и, едва ли не зажмурившись, перенесла ладонь на пульсирующий член. Секунда, вторая, третья. Я никак не могла перебороть свой стыд, но шумный хрипящий выдох подтолкнул меня осторожно обхватить каменный от напряжения ствол пальцами и открыть глаза. Снова выдох и за ним глубокий вдох, срывающийся в хрипоту от лёгкого поглаживания. Вряд ли вчера вечером мне могло прийти в голову, что с утра решусь на подобное, но я снова и снова поглаживаю пульсирующий член, завороженная реакцией Назара и тем, что происходит внутри меня. Низ живота в буквальном смысле вспыхивает огнем, едва ли не таким же обжигающим, что глажу пальцами, а с губ срывается тихий стон, как две капли воды похожий на тот, что издает Назар, когда я, осмелев, сжимаю ладонь чуть сильнее.

– Эва-а-а.

От звучания собственного имени, выдохнутого сквозь стиснутые зубы, у меня сводит бедра и пересыхают губы. Еще не понимая, что творю, целую окаменевший живот и чуть не схожу с ума от хрипящего восторга, сметающего остатки моего стыда и смущения. Я целую снова, уже ближе к пупку, дурея от вновь сорвавшегося дыхания Назара. Ещё чуть ниже – новый хрип, в котором слышу мольбу не останавливаться. Осмелев, обвожу языком пупок – сильные пальцы впиваются в простынь, комкая ее до треска, а робкое прикосновение моих губ к кончику бархатной головки едва не выламывает Назара. Он шумно и рвано дышит, хватая воздух, словно сейчас утонет, а повторение поцелуя срывает голову уже мне. Пряный солоноватый привкус на губах взрывается внизу живота невыносимой вспышкой, и я, ослепленная ей, не понимаю как оказываюсь сидящей на бедрах Назара и прижатой к ним его ладонями. Вот только ощущение пульсирующего члена, дразнящего собой, но не вошедшего в меня, сейчас как пытка. Я ерзаю по нему, выгибаясь дугой, всхлипываю, когда пылающая головка проскальзывает между влажных губок, не принося желаемого наслаждения, и замираю, почувствовав приподнявшую меня ладонь и после уперевшийся в лоно кончик члена. Я опускаюсь немного