Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

подурили – ничего необычного. Вы же с Гав-гавом не ругаетесь из-за своих маленьких шалостей? – Саша слегка выгнула бровь, а я, догадавшись, что она назвала шалостями, опустила глаза на лист со списком продуктов и принялась обводить кружочками цифры. – Вот и мы не ругаемся. Ой! Эв, а можешь моему Косолапику купить упаковку пива?

– Могу, – кивнула я. – А какого? Я в пиве вообще ничего не понимаю.

– Хм-м-м… Ты тогда запиши, что чешское, а как с Назаром в магазин приедете, посмотрите, что там вообще есть, и уже по месту сориентируетесь. Гав-Гав точно что-нибудь на Мишкин вкус найдет. И какой-нибудь рыбки или чипсов похимознее, а лучше гамбургер или шавуху.

Внеся в список все перечисленное Сашей и ещё раз перепроверив его, чтобы точно ничего не забыть, я пошла в палатку. Переоделась в подходящие под поездку джинсовые шорты и футболку, на ноги натянула кроссовки и поскакала к заведённому мотоциклу, на ходу собирая волосы в хвост. Нацепила протянутый шлем и сразу же, как уселась позади Назара, прижалась грудью к его спине, скользнув ладонями ему под футболку.

– Готова? – перекрикивая рокот выхлопа спросил Назар, и я кивнула, на всякий случай прижимаясь плотнее.

Из памяти ещё не испарилась наша первая поездка по городу, когда мое сердце уходило в пятки, но сейчас мотоцикл не сорвался с места, поднимаясь на дыбы, а тронулся едва заметно. Неторопливо проехал по дорожке от пляжа до асфальтового полотна и, только выехав на него, начал ускоряться. Правда и тут Назар решил не лихачить и вести мотоцикл со скоростью потока.

Наверное, если бы я смотрела по сторонам, то смогла бы многое увидеть. Но проносящиеся мимо красоты пейзажа меня мало интересовали. Сейчас, прижавшись к спине Назара, я улыбалась от уха до уха, чувствуя как под моими пальцами, в ответ на поглаживание, напрягаются кубики пресса. Один, второй, третий… Я медленно обводила каждый, прислушиваясь к своим ощущениям. А они в один голос твердили, что принятое с утра решение – едва ли не самое правильное в моей жизни.

52. Назар

И ведь я брал отпуск раньше. Каждый год точно так же выделял себе две недели или месяц и исчезал с радаров отца. Сперва один, потом с Жанной. Летел туда, куда хотелось, чтобы ровно так же ничего не делать и не думать о работе. Но я не отдыхал. Больше переводил дух, отключая голову от работы и проблем, чтобы, вернувшись, окунуться в них до следующего отпуска. Который назвать отпуском язык не поворачивался. Все познается в сравнении. И да, отец прав – все зависит от компании. И да, все имеет значение, когда ты это делаешь для особенного человека. Потому что для такого ты бессознательно выбираешь лучшее из того, что можешь, а если это лучшее выходит за пределы возможностей, то делаешь всё, чтобы этих возможностей стало больше. Правда и тут оказывается все зависит от того самого человека. Если он действительно особенный, ему не нужно многого, чтобы быть с тобой счастливым. Палатка, плед и ты. Все. Остальное не важно.

Жмурясь от слепящего солнца и стараясь не потревожить Эвридику, пристроившую свою голову у меня на животе и задремавшую после купания, я взглядом спрашиваю о самочувствии, выбравшуюся из своей палатки с шляпкой в руках, Сладкову. Она улыбается в ответ на мой немой вопрос, складывает пальцы колечком, говоря, что сегодня ей гораздо лучше, чем вчера и позавчера, а воспитательная беседа о головном уборе услышана и не забыта. Кивком спрашивает про нас с Эвой и улыбается шире до того как я покажу тот же самый жест, что увидел сам. Ответ очевиден без слов – мы счастливы, и Сладкова, убедившись в этом и в том, что ее скаканувшая температура ничего не порушила, а мир не пошел трещинами, тут же забывает и о мире, и о нас. Надевает свою шляпку и отправляется на помощь дежурному по кухне, демонстративно-непринужденно поправляя лоскуточки отдаленно попадающие под определение лифчика крайне вызывающего купальника. Если таковым вообще можно назвать три крошечных кусочка ткани, больше похожие на расширяющиеся в самых откровенных местах ленточки. Сашка вывалилась из отдыха всего на два дня – перегрелась и чуть не свела с ума нас всех, и Глока в особенности, – а теперь явно нацелилась наверстывать упущенное семимильными шагами. И я сильно сомневаюсь, что в это упущенное входило «позагорать». Скорее снова собралась довести Мишаню до белого каления, чтобы вечером можно было потискать его с позиции нашкодившей, но чувствующей свою вину. За провокацию в виде надетого понятно для каких целей нанокупальника, но больше за то, что Глок буквально не отходил от своей затемпературившей «девушки» ни на шаг. И кто после этого Сашка – окончательно свихнувшаяся манипуляторша-тиран или пустившаяся во все тяжкие на отдыхе оторва, – не разберёшь. Одно ясно – Сладкова испытывает дичайшее удовольствие от того, что она делает, и ещё большее от реакции Глока на все это мракобесие. И уже по одному только шипящему возгласу в сторону приближающегося «счастья», решившего помочь с обедом, можно смело утверждать, что Сашкин купальник произвел то самое «незабываемое» впечатление, ради которого и был надет.

– Эвуль, – шепчу, ласково касаясь ее плеча.

– М-м-м?

– Перевернись, а то сгоришь.

– Угу.

Не раскрывая глаз, она переворачивается, снова пристраивает поудобнее голову на моём животе, щекоча его дыханием, а пару минут спустя мне уже туманит голову от того, что оно со мной творит.

Я завожусь от одного дыхания и ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня. Настолько, что прямой разговор на тему контрацепции уже не просто звук. Только каждый раз я его откладываю, понимая, каким нелегким он окажется для Эвы. Она старается не смущаться, но если один вид упаковки презервативов купленных в аптеке и шелест фольги вгоняют ее в краску, то обсуждение, наверное, может потерпеть более подходящего случая. Здесь и сейчас явно не то место и не тот момент, когда стоит начинать и тем более давить. «Ты всегда должен думать о последствиях и именно ты отвечаешь за них, а не кто-то другой,» – правило вдолбленное сперва отцом, а потом, когда пришел возраст, и матерью. Только это я не подумал поговорить сразу, после первого раза, а начинать сейчас равносильно тому, что мне плевать на смущение Эвы. А мне не плевать. На каждый ее шажок навстречу, каким бы крохотным он ни был, мне не плевать. Мы обязательно все обсудим, рано или поздно придет время и Эва перестанет смущаться. И я ей помогу, сделаю все, чтобы между нами не было стыда. Ни в чем.

– Мишаня? А это что?

– Бульон.

– Опять!?

– Не опять, а снова. Ешь и не выпендривайся.

Сладкова, ошалев от командного тона Глока, переводит взгляд на блюдо с ломтями жареной свинины, после, будто сравнивая, на свою тарелку с бульоном, в которой плавает располовиненное яйцо и порубленная петрушка. Снова смотрит на мясо и бульон и, скривившись, отодвигает его на край стола:

– Да иди ты в задницу! Я жрать хочу, а не эту зелёнку вылавливать!

– Сашуля! – Глок хлопает Сашку по ладони, потянувшейся к мясу, ставит обратно тарелку с «супчиком» и пальцем тычет в ложку. – Я сказал ешь!

– Михайлов! Ты меня вообще не слышишь? Я сказала, что хочу жрать!

– А я сказал, ешь! Не беси меня!

– Что-о-о!?

С полпинка оба заводятся до состояния «еще немного и начнется Третья мировая». В повисшей за столом тишине слышно, как Сладкова и Глок скрипят зубами, сверля друг друга ненавидящими взглядами. И стоит одному из них взорваться – это станет точкой невозврата.

– Я сказала, что хочу мяса.

Сашка медленно выплевывает слово за словом, берет в руку вилку, намереваясь подцепить кусок свинины пожирнее, но там, где она только что лежала, уже пусто – блюдо перемещается на дальний от Сладковой край стола под рычащее и не менее раздраженное:

– Я сказал, ешь свой бульон.

– Михайлов! Я тебя прибью, если сейчас же не вернешь мое мясо обратно!

– Да? – оскалившись, Глок взглядом проходится по ленточкам-купальнику и расплывается в улыбке. – Хорошо. Будет тебе мясо. Если переоденешься в нормальную одежду.

– Михайлов! Тебе что-то не нравится?

– Меня бесит, что ты отсвечиваешь своими прелестями при других мужиках.

– И давно тебя