Приключения в Империи - Ольга Корлан

но живой. Он не вернулся в бой, но Ами знала — это ненадолго. Скоро подойдут другие. Или этот передаст координаты, и тогда — тогда будет ещё хуже. Она проводила его взглядом, провожая до тех пор, пока точка на радаре не исчезла. Сбежал. Доложит. Приведёт остальных. У неё было несколько минут, может быть, десять, если повезёт.

Она посмотрела на экран, где роились точки вражеских кораблей. Их всё ещё было много. Слишком много.

Восемь. Десять. Двенадцать. Она сбилась со счёта после пятнадцатого раза, когда пересчитывала их в голове. Круги перед глазами мешали сосредоточиться — маленькие, чёрные, пульсирующие. Усталость. Или кислородное голодание. Системы жизнеобеспечения работали на пределе, и воздух в рубке становился спёртым, тяжёлым, с горьковатым привкусом, который появляется, когда фильтры перестают справляться.

«Цветок Лотоса» дрожал от перегрузок. Двигатели выли на грани возможного, их гул превратился в сплошной, невыносимый вой, который проникал сквозь шлем, сквозь беруши, сквозь саму плоть. Системы жизнеобеспечения мигали жёлтым, предупреждая: ещё немного — и они отключатся. На панели загорелись красные лампочки одна за другой, как маленькие глаза, которые смотрели на Ами с укором. «Ты убиваешь нас», — говорили они. «Ты убиваешь корабль».

Ами не обращала внимания. Она вела «Цветок» так, как учили — как не учат в Академии, потому что этому нельзя научить. Этому можно только научиться. В бою. В крови. В страхе, который ты преодолеваешь снова и снова, пока он не перестаёт быть страхом и становится просто частью тебя.

Она уходила влево, вправо, вверх, вниз. Снаряды проносились мимо, иногда слишком близко, иногда — впритирку. Один оставил длинную борозду на корпусе — Ами услышала скрежет металла, визг, от которого закладывает уши, и почувствовала, как корабль вздрогнул, как раненое животное, в которое вонзили нож. Не смертельно. Но больно. На панели замигала новая лампочка — повреждение корпуса в секторе семь. Не критично. Пока.

«Держись», — прошептала она «Цветку». — «Держись, пожалуйста».

Корабль не ответил. Корабли не умеют отвечать. Но ей показалось, что он слышит. Ей показалось, что вибрация двигателей стала чуть ровнее, чуть увереннее. Или это просто надежда играла с ней?

Удар пришёл неожиданно.

Один из салергинских истребителей зашёл с тыла — туда, где «Цветок» был беззащитен. Ами не успела увернуться. Она слишком поздно увидела его на радаре — чёрную точку, которая вынырнула из мёртвой зоны и уже через секунду открыла огонь. Она попыталась уйти вверх, но двигатели не успели набрать мощность. Снаряд попал в корму, в то место, где броня была тоньше всего. В двигатель.

Рубку залил красный свет аварийной сигнализации — пульсирующий, невыносимый, похожий на крик. Сирена завыла на одной ноте, пронзительной, как лезвие. Ами зажмурилась на секунду, но красный свет проникал сквозь закрытые веки, пульсировал в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле.

Корабль потерял управление.

Ами рванула штурвал на себя — бесполезно. «Цветок» не слушался. Он дрейфовал, медленно вращаясь вокруг своей оси, как подбитая птица, которая не может взлететь. Звёзды за бортом плыли перед глазами — красивые, холодные, равнодушные. Они не спрашивали, нужна ли ей помощь. Они просто смотрели, как она умирает.

Она успела подумать: «Не здесь. Не сейчас».

Второй снаряд прилетел через несколько секунд. Или через минуту. Или через вечность. Ами не знала. Время распалось на осколки, и каждый осколок был полон боли, страха и отчаянной, бессмысленной надежды.

Снаряд вошёл в рубку — пробил броню, как бумагу, как тонкую ткань, которая не может защитить от холода. Ами услышала звук — противный, визгливый, похожий на треск разрываемой материи. А потом — взрыв. Короткий, резкий, как удар молнии.

Её бросило вперёд, ударило о пульт. Ребра коснулись острого края панели, и она почувствовала, как что-то хрустнуло внутри. Потом отбросило назад, в кресло — спинка ударила по позвоночнику, выбив воздух из лёгких.

Экраны погасли. Все. Разом. Как будто кто-то задул свечи на праздничном торте, оставив только темноту и холод.

Панель заискрила — электрические разряды пробегали по сенсорным кнопкам, шипели, трещали, пахли озоном и горелой проводкой. Запах был острым, противным, он смешивался с чем-то ещё. С металлом. С гарью. С кровью.

Ами не сразу поняла, что это её кровь.

Не сразу ощутила жар в боку — сначала там было только онемение, чужое, не своё, как будто это тело принадлежало не ей. Потом пришла боль. Не острая, а какая-то глубокая, пульсирующая, которая росла с каждой секундой, заполняла живот, поднималась к груди, спускалась к ногам. Она попыталась встать — и не смогла. Ноги не держали, руки тряслись, а перед глазами всё плыло, как под водой.

Что-то жгло в боку. Острое. Горячее. Невыносимое.

Она опустила глаза.

Осколок.

Металлический, неровный, с рваными краями, блестящий в тусклом свете аварийных ламп. Он торчал из-под рёбер — там, где тело было самым уязвимым, там, где не было брони, не было защиты, где даже тонкая ткань комбинезона казалась доспехами, которые не спасли. Кровь вокруг осколка была тёмной — почти чёрной — и она растекалась по животу, по бёдрам, по сиденью кресла, впитывалась в ткань, делала её тяжёлой, липкой, чужой.

Ами смотрела на осколок и не верила своим глазам.

«Этого не может быть», — подумала она. — «Я не могу умереть. Не сейчас».

Кровь текла быстро. Слишком быстро. Она зажимала рану рукой, но пальцы становились скользкими, и осколок не двигался — застрял глубоко, перекрывая артерию или ещё что-то важное. Каждый вздох отдавался болью, каждый удар сердца выталкивал новую порцию крови наружу, и Ами чувствовала, как жизнь уходит из неё капля за каплей.

Она не была хирургом себе. Она была хирургом для других, но не для себя. Пальцы, которые уверенно держали скальпель, сейчас бессильно скользили по окровавленной ткани, не в силах остановить то, что уже нельзя было остановить.

«Интересно, — мелькнула странная, почти спокойная мысль, — дед чувствует это сейчас? Он говорил, что Воины чувствуют друг друга на расстоянии. Чувствует ли он, что я умираю?»

Она подумала о нём — о Великом Друиде Саркскрине, который вырастил её, который научил её сражаться и верить в себя. О его седых волосах и мудрых глазах. О его спокойном голосе, который всегда говорил правду, даже когда эта правда ранила.

Она подумала об Эльване.

«Лив», — прошептала она. — «Лив, прости».

Он не слышал.

Системы связи молчали — мёртвые, разбитые, бесполезные. Ами не знала, где он сейчас. На пути к той планете? Уже там? Или его тоже ждала засада? Или он уже был мёртв, и