Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

Таким образом, «Протоколы» и отрицание Холокоста могли бы послужить вполне бесспорными объектами изучения в университетском курсе, обучающем студентов распознавать паттерны конспирологического мышления. Говоря конкретнее, это дало бы возможность ознакомить студентов с базовыми темами, присутствующими практически во всех системных теориях заговора: сингулярностью, абсолютным злом, нахождением у власти, алчностью и сверхкомпетентностью. Их можно было бы представить в качестве тревожных сигналов, указывающих на радикальные доктрины, с которыми студенты неизбежно столкнутся в будущем.

Рассказывать о Трусерах, Бертерах, противниках Бильдербергского клуба, сторонниках теории Нового мирового порядка и всех прочих тоже было бы полезно. Но это перевело бы описываемую мной программу в плоскость текущих политических событий — и, следовательно, сделало бы ее уязвимой для обвинений во внушении идей или пропаганде. А это, в свою очередь, вызвало бы трения между родителями и членами школьных советов или администрацией университетов, не говоря уже о том, что подкинуло бы отличный корм для конспирологической блогосферы. Гораздо лучше предоставить следующему поколению студентов возможность самим связать пять конспирологических кирпичиков из «Протоколов» с более современными теориями заговора.

Еще одно преимущество учебной программы, сосредоточенной вокруг «Протоколов», заключается в том, что она подкрепила бы традиционные школьные призывы к толерантности, особенно если бы в нее вошли модули о Ку-клукс-клане, антимасонской агитации, нацистской пропаганде, антикатолической ненависти и других исторических примерах, демонстрирующих связь между нетерпимостью и конспирологией. Это помогло бы привлечь к проекту существующую сеть НПО, образовательных аналитических центров и активистов, посвятивших себя борьбе с дискриминацией. Но в то же время этот проект отличался бы от уже существующих кампаний: борьба с расизмом и ему подобными явлениями обычно преподносится как битва за искоренение ненависти из человеческих сердец, в то время как борьба с конспирологией, как я уже описывал, — это интеллектуальный проект, основанный на распознавании паттернов.

Наконец, антиконспирологическая учебная программа преследовала бы цель дать студентам основы интернет-грамотности. Их учили бы отличать новости от личного мнения, а также сайты, которые ведут профессиональные журналисты, от всех прочих. Им бы объясняли ограничения, связанные с поиском информации через Google и другие поисковые системы. И их обучали бы тому, как мультимедийные эффекты могут использоваться для распространения дезинформации.

Изучение конспирологии способно принести пользу, которая выходит далеко за рамки простой прививки молодого ума против теорий заговора. В этом отношении я могу привести в пример самого себя: опыт написания этой книги в корне изменил мои взгляды на политику, веру и способность человека к рациональному мышлению.

Я совсем не ожидал этого, когда только начинал работу в начале 2008 года. Тогда я относился к сторонникам теорий заговора как к лабораторным экспонатам, которых нужно тыкать и разглядывать, находясь по другую сторону диктофона. На диаграммах Венна, описывающих человеческую социологию, «сторонник теории заговора» представлялся мне четко определенным и легко узнаваемым классом патологических мыслителей — отдельной породой людей, обособленной от «нормального» большинства, которую можно было бы обвести черными чернилами.

Три года спустя мои взгляды изменились: склонность воображать, будто мировые события тайно контролируются некой злонамеренной силой, стремящейся исказить «истинный» ход человеческой истории, проявляется у самых разных типов личности. Теперь, когда я вернулся из творческого отпуска и возобновил свою обычную работу редактора раздела мнений в ежедневной газете, я то и дело замечаю этот мотив в присылаемых текстах — от воинствующих антисионистов, винящих Израиль в любых геополитических потрясениях, до скептиков глобального потепления, уверенных, что Гринпис и Барак Обама сговорились ради создания единого мирового правительства.

Это осознание научило меня быть осторожным и в отношении собственных идеологических пристрастий: порой я ловлю себя на использовании логических приемов или оборотов речи, созвучных мыслям тех сторонников теорий заговора, у которых я брал интервью. По этой причине работа над книгой постепенно смягчила мои взгляды на политику и мои суждения о других. Она научила меня лучше замечать, когда я сам нарушаю правила логики в угоду идеологии или партийным пристрастиям.

Работа над этой книгой также заставила меня осознать некоторые из предвзятых установок, присущих моей профессии. Как я уже неоднократно отмечал, одним из факторов, способствовавших росту конспирологии в последние десятилетия, стала постепенная эрозия общественного доверия к СМИ. В определенной степени эта тенденция неизбежна в мире с пятью сотнями каналов: чем сильнее медиапространство дробится на разрозненные ниши, тем меньше престижа и влияния остается у универсальных новостных изданий. Однако журналисты ведущих СМИ зачастую сами поощряют это явление, искажая истину или продвигая определенную идеологическую повестку. Многие левые — если приводить лишь один пример из многих — разочаровались в своей любимой «Нью-Йорк таймс», когда узнали, что доводы в пользу войны в Ираке подкреплялись материалами репортера Джудит Миллер, чьи статьи об иракском оружии массового уничтожения основывались на сведениях разведки, которые, как мы теперь знаем, были сильно преувеличены. Многие консерваторы тем временем почувствовали отвращение к ведущим СМИ во время предвыборной кампании 2008 года, когда подобострастное освещение Барака Обамы транслировалось и печаталось бок о бок с насмешками над Сарой Пэйлин и снисходительным отношением к ее сторонникам. Если десятки миллионов американцев из среднего класса находят Гленна Бека и Майкла Мура более заслуживающими доверия, чем якобы объективный анализ от CBS, CNN и NPR, журналистам стоит спросить себя: «А нет ли в этом и нашей вины?»

Я ни в коем случае не считаю, что ведущие СМИ должны предоставлять эфирное время для продвижения полноценных теорий заговора вроде тех, что я описал в этой книге. Но мы также не должны затыкать рот или чернить тех, чьи мнения лишь вызывают тревогу. Например, когда либеральные журналисты клеймят сторонников «Движения чаепития» как расистов лишь за то, что те спрашивают, почему Барак Обама оставался прихожанином Джеремии Райта, это только укрепляет подозрения, что СМИ помогают президенту что-то скрыть. Отрицая рациональное зерно, которое есть во многих теориях заговора, пресса выдает собственную институциональную предвзятость и растрачивает доверие, необходимое ей для вынесения редакционных суждений в отношении по-настоящему гнусного вранья, подлинной нетерпимости и откровенных конспирологических теорий.

Мы говорим о Просвещении в единственном числе. Но, как подчеркивает историк Филипп Блом в своей недавней книге «Опасная компания», на самом деле просвещений было несколько; во главе каждого из них стоял выдающийся мыслитель, стремившийся наложить свой неповторимый отпечаток на сложное философское бурление XVII и XVIII веков. И все же все они были неразрывно связаны тем, что мы сегодня называем скептицизмом. С самого начала научной революции врачи, астрономы и математики бросали вызов древним догмам, опираясь на разум и наблюдения (случай Галилея —