Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

с апартеидом. Его отец, Гован Мбеки, был коммунистом, заключенным в тюрьму за терроризм и государственную измену. Один из братьев Табо Мбеки погиб при загадочных обстоятельствах в Лесото. Сын погиб при попытке бежать из страны. В самом Африканском национальном конгрессе Мбеки оказался втянут в жестокую внутреннюю кампанию по выявлению осведомителей — и лишь чудом избежал пыток со стороны собственных соратников-повстанцев. Иными словами, вся молодость Мбеки состояла из непрекращающихся сражений, трагедий и мрачных заговоров. Когда у него под боком внезапно вспыхнула загадочная новая эпидемия, он взглянул на нее сквозь ту же конспирологическую призму. Мысль о том, что СПИД передается при незащищенном сексе, показалась Мбеки чем-то вроде кровавого навета на чернокожих — мало чем отличающегося от тех, что распространяли белые расисты в эпоху апартеида. Он сетовал, что в медицинских вузах южноафриканцам внушают, будто они — «разносчики микробов и недочеловеки, не способные подчинить свои страсти разуму... прирожденные, неразборчивые в связях разносчики микробов, уникальные в своем роде. [Ученые] заявляют, что наш континент обречен на неизбежную гибель из-за нашего непреодолимого пристрастия к греху вожделения».

В конце концов Мбеки уступил и разрешил ограниченное распределение лекарств от СПИДа в медицинских клиниках ЮАР. Но он так и не отказался полностью от своих конспирологических теорий, несмотря на настойчивые призывы мирового научного сообщества. Лишь когда на посту президента его сменил Джейкоб Зума — человек с образованием в объеме пяти классов —, Южная Африка в полной мере приняла весь комплекс научно обоснованных методов лечения и программ профилактики СПИДа.

Как будет показано далее в этой главе, я считаю, что определенный, весьма специфический вид образования может помочь привить молодым умам своего рода иммунитет против теорий заговора. Но, как показывает пример Мбеки, конспирология — это лишь номинально интеллектуальное занятие. Как утверждалось в главе 5, она коренится в переплетении эмоциональных и психологических факторов, которые обычно ускользают от рационального самоанализа и не могут быть опровергнуты логикой и фактами: этнических предрассудков, страха перед социальными изменениями и новыми технологиями, экономической неопределенности, тоски среднего возраста, медицинских травм, юношеского высокомерия, духовного голода, нарциссизма, душевных ран, оставленных прошлыми травмами, и откровенного психоза.

Это объясняет, почему невозможно переспорить убежденного сторонника теории заговора. Всякий раз, когда я пытался, к примеру, спорить с Трусерами о фактах событий 11 сентября, все мои накопленные знания по этой теме оказывались совершенно бесполезными — ведь в любой дискуссии конспиролог неизбежно игнорировал самые очевидные доказательства, переводя разговор на горстку малоизвестных, якобы компрометирующих странностей, которые он заучил наизусть. Сколько бы таких странностей мне ни удавалось парировать (даже если предположить, что у меня под рукой были все необходимые факты), у моего оппонента всегда находилось что-то еще.

В этой игре конспирологу для победы достаточно набрать лишь одно неоспоримое очко — поскольку, как ему кажется, любая выкладываемая им карта является козырной. Цитируя Ричарда Фолка, сторонника теории заговора 11 сентября (более известного в качестве чиновника ООН, заявившего, что действия Израиля в секторе Газа сродни нацистскому Холокосту): «Нет необходимости соглашаться с каждым подозрительным выводом, чтобы прийти к заключению, что официальная версия событий 11 сентября совершенно неубедительна... Любой части этой истории достаточно, чтобы подтвердить [наше] базовое утверждение». Защитнику же рационализма остается лишь вести борьбу за ничью.

Для конспирологов также не имеет никакого веса то, что их теории были отвергнуты и дискредитированы авторитетными исследователями, журналистами и государственными чиновниками. Как отмечалось во введении, определяющей чертой истинной теории заговора является то, что в ее логическую схему встроено объяснение, почему инсайдеры отказываются обнародовать информацию: либо они сами являются соучастниками заговора, либо их подкупили, либо им угрожают.

Вот почему так мало экспертов готовы принимать частые вызовы конспирологов на публичные дебаты. А те немногие, кто соглашается, обычно потом об этом жалеют. В 1990-х годах и Фил Донахью, и Монтел Уильямс приняли катастрофическое решение пригласить в свои телешоу отрицателей Холокоста. Выпуск шоу Донахью, вышедший в эфир 14 марта 1994 года, стал особенно сокрушительным провалом: ведущий беспомощно наблюдал, как растерянные выжившие узники Освенцима путались в базовых фактах о лагерях смерти (например, повторяя миф о том, что из заключенных делали мыло) на фоне отрицателей, которые выглядели более авторитетно. Казалось бы, человек, лично переживший Холокост, должен быть в состоянии переспорить конспиролога. Но это предположение ошибочно: как писали исследователи Майкл Шермер и Алекс Гробман в своей книге 2000 года «Отрицание истории»: «Кто говорит, что Холокоста не было, и почему они это говорят»: «Большинство выживших знают о Холокосте очень мало, помимо того, что произошло лично с ними полвека назад, а отрицатели мастерски подлавливают их, когда те путают даты».

Признаюсь, я чувствовал себя уязвленным из-за своей неспособности взять верх над конспирологами: какой смысл был изучать официальный отчет об 11 сентября с маркером и стикерами, не говоря уже о написании целой книги на тему движения Трусеров, если я не мог выиграть спор с обычным студентом колледжа? Но на более глубоком уровне я также испытал разочарование от того, чему этот опыт научил меня в отношении границ самого интеллектуального дискурса. Даже реальность непосредственного жизненного опыта — самый прямой путь к истине — подрывается конспирологическим мышлением, которое игнорирует показания очевидцев — о самолете, врезавшемся в Пентагон, или о небоскребах, рушащихся без малейших признаков направленного взрыва, — в пользу надуманных умозаключений на основе разрозненных малоизвестных фактов.

Конспирологи обычно выглядят уверенными в себе и даже самодовольными, когда обсуждают предмет своей одержимости. Но во многих случаях это лишь маска: поскольку вся их идентичность держится на клубке загадок, который распутается, стоит им лишь позволить себе выйти за рамки узкого конспирологического мышления, их эмоциональное состояние гораздо более хрупкое, чем они пытаются показать. Когда они собираются в группы — виртуально в Интернете или в реальном лекционном зале, — их групповая динамика из-за этого оказывается непрочной и сектантской. «Я просто задал логичные вопросы, которые противоречили некоторым заявлениям заговорщиков, и потребовал ответов на форуме фильма "Разменная монета" (Loose Change), и меня за это забанили, — сообщает один бывший квази-Трусер на дискуссионном сервере Образовательного фонда Джеймса Рэнди. — Меня это очень разозлило, я зарегистрировался снова и спросил, почему меня забанили за то, что я привел доказательства против поддельного видео с Усамой, за что меня забанили снова. В общей сложности меня банили раз сто».

В процессе написания этой книги я подружился с несколькими сторонниками теорий заговора, а с некоторыми из них даже добавился в друзья на Facebook. По наивности, с которой я