Матабар X - Кирилл Сергеевич Клеванский

мне. Когда тот ублюдок еще хрипел. Отчаянно цеплялся за жизнь и хрипел. И монстр дал мне нож и сказал, что если я не одолею свой страх. Если сама себя не спасу, то не смогу жить. Буду существовать. В вечном страхе. В вечной нерешительности. И вся моя жизнь так и пройдет на той цепи. Пусть она и останется только в моем воображении.

— Это не прожекторы! И они все ближе! — наплевав на приказ, кричали с парапета.

— Так что я взяла тот нож, Фатиец, — Тесс уже не могла понять, болели ли щеки и губы от пощечин или от улыбки. — Да, взяла. И ударила. А затем еще. И еще. И еще. Когда он уже не хрипел. Когда уже молчал. Я все била и била и била, пока не рассекла собственные ладони. Хочешь посмотреть на следы? Они остались. Я всем говорила, что они от порванных струн. Меня ведь выкрали от музыкального учителя. И все поверили. Матушка и отец, потому что, наверное, хотели. А остальные потому, что так проще. И только один… только один не поверил. Никогда не верил. Но никогда не спрашивал.

— Ты, блядь, сумасшедшая падаль, — процедил главарь, делая шаг назад, но не опуская пистолет. — И у меня нет времени на твои бредни.

— Я именно поэтому не стала учиться на хирурга, — но Тесс уже было не остановить. Все то, что не слышал никто и никогда, чего не требовалось говорить мужу, потому что он знал… Тесс понимала, знал и сам, все это выливалось из нее вместе с кровью и болью. — Каждый раз видела его рожу. И его стеклянные глаза. Никак не могла отделаться от мысли, что у меня в руке не скальпель, а нож. Я бы смогла совмещать учебу с выступлениями, но просто не смогла. Потому что всякий раз снова оказывалась на том матрасе.

— Эй, Бауди! Поднимись к нам, посмотри! Там какая-то демоновщина творится!

Но этот Бауди, он как завороженный все так же смотрел ей прямо в глаза.

— Я всегда думала, почему влюбилась в него. Почти с первого взгляда. Когда он вошел в «Брюс», худой и растерянный, в нелепой ковбойской шляпе, буквально как щенок, выброшенный из дома… как забавно болтал с Аркаром. И как смотрел на меня не отрываясь. Так же, как и я на него, — Тесс смотрела на то, как Бауди поднимал пистолет, снова, на сей раз на расстоянии, медленно нацеливаясь ей в лоб. — Я еще в восемь лет поняла, Бауди, что в этом мире нет героев. Есть только монстры, которые прожили достаточно, чтобы о них начали рассказывать те, кого они защищали. Вот кого называют героями, фатийский ублюдок.

— Бауди, твою мать!

— Я думала, что никогда не смогу полюбить. Видишь ли, Бауди, женщине, чтобы не то, что полюбить, а хотя бы посмотреть на мужчину, необходимо чувствовать себя рядом с ним в безопасности. А я ни с кем себя таковой, кроме отца, не ощущала. Ни с братьями. Ни с кем. Кроме него, — Тесс не отрываясь вглядывалась внутрь черноты вражеского дула. — С самого первого взгляда. С самой первой секунды, как он появился в «Брюсе», мне вдруг стало спокойно. И тогда я поняла, что в бар вошел вовсе не потерянный щенок. А монстр. Самый страшный из всех. Монстр… такой же, как и я.

— Слишком много слез для монстра, имперская дрянь.

— Я плачу не из-за себя, ублюдок! — Тесс, сквозь слезы, засмеялась так сильно, что едва снова не потеряла сознание от боли. — Я плачу, потому что меня не будет рядом, чтобы его остановить, несчастное ты создание! Все думают, что видят в нем что-то. Что-то опасное. Но это просто зверь. Часть его детства. Кусочек его друзей… нет, монстр, настоящий монстр, живет намного глубже. Там, где его может заметить только посаженный на цепь, едва не изнасилованный, восьмилетний ребенок. Монстр достаточно сильный, чтобы одной своей улыбкой разорвать ту самую клятую цепь и просто своим присутствием добить призрак твоего такого же подонка-соотечественника.

Тесс перевела дыхание и, наконец, оторвала взгляд от ствола и посмотрела в глаза Бауди. Тот уже все для себя решил. Она это видела. И нет, в последние секунды своей жизни она не подарит Фатийским мразям такое наслаждение, как ее страх. Или отчаяние. Или горесть.

Нет.

Она Тесс Орман.

Она Тесс Эгобар.

В этом мире, со времен того матраса, больше не осталось ничего, что могло ее испугать.

«Возьми этот нож, маленькая, и освободи себя сама. Мы сделали большую часть работы, но самое важное — за тобой, маленькая».

— Ты мне веришь, трус, — улыбка Тесс едва ли не превратилась в оскал. — Знаешь, что нужно, чтобы полюбить монстра? Самой быть монстром. Так что я вижу. Чувствую, как от тебя воняет страхом. Ты побежишь. Так далеко, как только сможешь. Но он найдет тебя. И не успокоится. Даже когда ты будешь мертв. Когда будут мертвы все, кто хотя бы дышал рядом с тобой. Он не успокоится. И я лишь буду молиться из-под длани Вечных Ангелов, когда не останется и следа от твоей страны, чтобы в тот момент он обрел свой покой. Когда Фатия, от края до края, превратится в пустошь, и люди будут показывать на эти места пальцами и говорить: «Смотрите, по сравнению с этим даже Мертвые Земли выглядят райским садом!» Потому что моего отца остановит Император, его остановят границы и армии, но в этом мире нет ничего, что остановило бы моего мужа.

На мгновение между ними наступила тишина.

— Как жаль, что ты не проживешь столько, чтобы убедиться в том, как сильно заблуждаешься, — зло ухмыльнулся Бауди и вдавил спусковой крючок.

Тесс врала.

Ей было страшно.

Ей было одиноко.

И ей было жаль. Жаль всех тех мгновений, что она так и не смогла провести рядом с Арди. Слушать до дремоты, как он с упоением рассказывает про свои волшебные печати. Смеяться над его порой неумелыми шутками. Сердиться, когда он забывал о чем-то совсем тривиальном для других и таком неясном для себя. Порой подшучивать, когда ей приходилось объяснять ему поэзию, музыку, театр и почти все, что находилось за рамками магии и древних легенд.

Обнимать его. Дышать им. Просто быть рядом. Пусть даже молча. Пусть даже недолго. Но зная, что наступит день, и