Матабар X - Кирилл Сергеевич Клеванский

они снова будут вместе. Как бы много времени ни прошло. Сколько бы им ни пришлось преодолеть. Снова будут вместе. Рядом. Счастливые. Смешные. Неважно где. Неважно как. Главное, что рядом.

Так что все, что она смогла подумать, прежде чем пистолет оглушительно выстрелил, было:

«Прости, Арди-волшебник. Я буду ждать.»

* * *

Маленький охотник смотрел на то, как громадный медведь, лежа в можжевельнике, зализывал глубокие раны на лапах. На его правом боку под вспоротой шкурой торчали ребра и несколько лоскутов мышц свисали вплоть до самой земли, вязкой и влажной от крови.

— Гута…

— Все в порядке, Арди, — пробасил медведь. — Все в порядке. Не переживай, маленький друг. Не успеют смениться ветра с теплых на прохладные и со мной все будет хорошо.

Маленький охотник аккуратно подошел к медведю. Такой маленький и совсем невзрачный. Наверное, он мог бы целиком поместиться под одной только лапой могучего «Царя Лесов и Долин», как порой другие охотники называли медведей.

Маленький охотник прикоснулся ладонью к мягкому меху и, облокотившись спиной о здоровый бок медведя, опустился на землю.

Гора железных мышц, прячущихся под мягким и порой забавно трясущимся жирком, продолжала мерно дышать и лизать раны, убирая с них всю грязь и пыль. Над головой светило ясное Алькадское солнце. Над лесными разливами вновь правила Королева Лета, принесшая с собой жару и, порой, пожары.

— Что тебя тревожит, малыш? — прогудел густой, гулкий бас, похожий на то, как буря шумит в бездонных ущельях горных троп.

Маленький охотник ответил не сразу, но медведь не торопил.

— Почему ты… почему ты… их всех… всех, Гута.

— Потому что они были голодны, малыш, — спокойным тоном размеренной реки пробасила живая гора. — И я тоже был голоден. Мы пришли за одной добычей. Мы не смогли разойтись миром, и нам пришлось сразиться. Я оказался сильнее.

— Но ты пришел в их логово, — шмыгнул носом маленький охотник, — к тем, кто не спорил с тобой на тропах охоты.

— Пришел.

— И отправил их на пути Спящих Духов.

— Отправил.

— Почему⁈ Они ведь ничего тебе не сделали⁈ Они…

Лапа, тяжелее молодого дуба и больше древнего валуна, обвила маленького охотника и прижала его к груди громады.

— Слушай… слушай, малыш.

И маленький охотник прислушался. К тому, как в недрах живого горного утеса билось его обжигающее сердце размером с целый кряж. Как оно то и дело сбивалось с ритма. Словно плакало. Тихонько и незаметно ни для кого, кроме его хозяина.

— Ты… не хотел? — удивился маленький охотник.

— Не хотел, — прогремела гора, но своего друга так и не отпустила, прижав чуть сильнее.

— Тогда почему?

Медведь замолчал. Он хранил тишину так долго, что небо успело затянуться тенями, среди которых мерцали души тех, кто уже бродил по невидимым тропам среди последних снов Спящих Духов. Око Духа Ночи освещало им пути в краю, где все они, кто ходят тропами охоты и добычи, однажды встретятся, чтобы быть одного племени, не знающего больше ни вражды, ни Голода.

— Наверное, малыш, пришло время, что не расскажет тебе ни могучий Эргар, ни умная Атта’нха, ни хитрая Шали, ни этот несносный, но очень мудрый бельчонок, — проворчал медведь, укладываясь на бок и прижимая влажный нос к спине маленького охотника. — Но видят Спящие Духи, как же я не хочу этого делать…

Маленький охотник почувствовал, как по его ногам стекает что-то влажное. Что-то влажное и, судя по запаху, очень соленое.

— Гута?

— Не оборачивайся, малыш! — чуть громче прежнего прогудела гора. — Не оборачивайся… и слушай. Сейчас хорошие времена, малыш. Сон Спящих Духов щедр для охотников на добычу, а для добычи леса щедры на их пищу. И потому мы живем в мире. Охотники не забирают больше, чем должны. А добыча множится и плодится, как того сама пожелает.

— Да, Эргар говорит то же самое.

— Потому что это так, малыш, — медведь бережно, боясь сделать лишнее движение, потерся о его спину. — Но бывают и другие времена. Страшные времена, малыш. В такие времена охотники едят охотников, а добыча пожирает собственных детенышей.

Маленький охотник чуть не вскрикнул.

— Разве такие времена бывают, Гута?

— Бывают, малыш, и я молю Спящих Духов, чтобы в своих всеведущих снах они не увидели, как ты идешь сквозь такие времена, но ты все равно должен услышать, что я скажу, — слезы медведя, которые он не хотел, чтобы маленький охотник видел, стали лишь горячее. — Эти леса полны слабых охотников, малыш. И их намного больше, чем нас, сильных. И когда времена спокойны, когда добычи всем хватает, нам не о чем спорить. Сильные знают, что они сильные и живут в покое и мире, но слабые… они не могут забыть, что они слабы. И потому они говорят. Очень громко. Так, чтобы их все услышали.

— Что говорят?

— Что сильным быть плохо, малыш. Что быть сильным — значит быть не таким, как они. А слабые не любят не таких, как они. Не любят сильных.

— А почему?

— Потому что боятся. Потому что страх — он как самая теплая и самая сухая из нор. Самая лучшая из нор, малыш. И потому что слабость — лучшая пища для страха, малыш. Она притягивает его. Подпитывает. Она как…

— Как улей для тебя, да? — засмеялся маленький охотник. — Я помню, как прошлым сезоном тающих снегов ты целую неделю выл из-за того, что тебе пчелы весь нос разворотили.

— Подо мной ветка надломилась! — возмутилась живая гора и снова потерлась о маленького охотника, от чего тот засмеялся. Слишком щекотно. — Слушай, малыш… Страх как пожар. Он поджигает все вокруг себя. И когда его слишком много, то и самым могучим деревьям не справиться. И они тоже начинают бояться.

— Кого?

— Самих себя, малыш, — печально вздохнул медведь. — Сильный, поддавшись словам слабого, начинает бояться самого себя. Считать себя неправильным. Слишком жестоким. Слишком кровожадным.

— Потому что у него больше клыки и крепче когти?

— Вовсе нет, малыш, — покачал головой медведь. — Порой даже тот, у кого самые длинные когти и самые быстрые клыки, все равно слаб.

— А как тогда… как тогда понять, Гута, кто сильный, а кто нет?

Медведь снова замолчал. Они вместе с маленьким охотником лежали в можжевельнике и