Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

9 сентября 1968 года мое письмо пустили в «Глоуб» в жирной рамочке, сделав его ну очень заметным. Я был по-идиотски доволен собой, не задумавшись о последствиях.

На следующий день в три часа позвонил Эл Кэпп. Он уже видел газету и спросил:

– Привет, Айзек, с чего ты взял, что я против черных?

Я удивленно ответил:

– Ты что, Эл, я же тебя слышал. Я знаю, что ты против черных.

– А в суде докажешь? – спросил он.

– Ты хочешь подать на меня в суд? – у меня задрожал голос.

– Еще как! За клевету. Если только не отзовешь «Черных пантер».

– Я же не имею ничего общего с «Черными пантерами», Эл.

– Тогда пошли в Globe извинения и опровержение слов, что я против черных.

Редко меня повергали в такое малодушие. Мне нравится верить, что я тверд в своих принципах, но я никогда не был в суде, не сталкивался с такой подлостью и попросту струсил.

Я пошел в кабинет печатать извинения и пресмыкаться, но удивительное дело: я обнаружил, что, может, сам я и трус, зато мои пальцы смелее львов. Они ни в какую не хотели печатать письмо. Как бы я им ни приказывал, они не слушались. Я таращился на чистый лист бумаги, пока не сдался. Никаких извинений. Пусть Эл Кэпп делает, что хочет. Я позвонил своему адвокату.

Тот рассмеялся и сказал, что Эл может подать в суд за публикацию письма только вместе на меня и на газету. Я сказал:

– Но я же послал письмо специально, чтобы его опубликовали.

– Но их-то публиковать никто не заставлял, – сказал адвокат. – Позвони им.

Я позвонил в газету, а там лишь рассмеялись. Мне сказали, что Эл Кэпп – публичная личность, его деятельность открыта для критики. Он не может подать в суд. И то же, сказали они, касается меня. (Я вспомнил о поклепах, что разные критики возвели на мое творчество, и расслабился.) А кроме того, сказали мне, Элу еще растолкуют, что судебный процесс будет только афишировать его античерные взгляды, а ему это самому не нужно.

И в самом деле, на следующий же день мне позвонили из газеты. Всего сутки спустя после своей угрозы Эл пошел на попятную, и я так и не извинился.

После я встретил его на каком-то крупном мероприятии. Мы дружелюбно поздоровались, никто и не вспомнил о прошлом инциденте.

Бедняга Эл! Конец его был несчастливым. Популярность «Малыша Эбнера» резко падала – возможно, из-за ошибочных творческих решений. Он лишился своих читателей-либералов, а консерваторы читают только биржевые сводки.

К тому же его затмил молодой Чарльз Шульц со своей «Мелочью пузатой» («Peanuts»), привнесшим в жанр газетного комикса утонченность, в сравнении с которой фарс Эла устарел (и Эл не скрывал своей обиды). Наконец университетский скандал из-за студентки положил конец и его карьере лектора. После его смерти в 1970-м никто не стал продолжать комикс.

Как я жалею, что в середине 1960-х взгляды и характер Эла столь резко изменились.

Но у стычки с ним были необычные последствия. Как я уже сказал, он позвонил мне с угрозой в три часа дня, как раз когда из школы высыпали ученики. Я слишком погрузился в свои мысли, чтобы слышать их гвалт. Из газеты на следующий день тоже позвонили в три часа. Я пошел искать Гертруду, чтобы поделиться хорошими новостями, и обнаружил, что она на улице отчитывает школьников.

Я выскочил, преисполненный жизнерадостности и доброты душевной, послал Гертруду в дом, собрал детей вокруг, приобнял двух первых попавшихся и спросил, читал ли кто-нибудь мои рассказы. Кое-кто читал и признался, что им понравилось. Тогда я спросил, кто здесь пробовал сам написать рассказ. Поднялась одинокая рука – и паренек признался, что это трудно.

– Так вот, я пытаюсь писать, – сказал я, – и если вы будете проходить мимо моего дома молча, то упростите мне жизнь. Договорились?

– На нас кричит ваша жена, – сказал один.

Я оглянулся на дом и убедился, что Гертруда не слышит, иначе она явно не оценила мою следующую уловку. Я произнес театральным шепотом:

– А мне с ней жить. Представьте, каково мне?

Тут же раздался громкий смех, а затем мгновенно сработала мужская солидарность. После этого проблем не возникало. Я взял за привычку изредка выходить в час окончания уроков. Махал школьникам с широкой улыбкой, а они кричали в ответ: «Как там пишутся рассказы?» Все решилось полюбовно.

Когда я вспоминаю все это, меня переполняет стыд. Как же я позволил своей иррациональной неприязни к молодежи перерасти в мысль, будто криками можно добиться больше, чем разговором по душам? Почему пришлось дожидаться стечения обстоятельств, чтобы научиться тому, что я и так знал в глубине души?

С тех пор я стараюсь избегать этой ошибки, что не всегда это. Однажды вечером в темноте я шел на встречу с друзьями в огромный многоквартирный дом. Чтобы попасть в подъезд, надо было подняться по лестнице, но на ступеньках стояла компания молодых людей, окинувших меня недружелюбными взглядами.

Трус во мне испуганно закричал: «Это грабители!» (Меня еще никогда не грабили.) Первой мыслью было развернуться и уйти, но я не поддался иррациональному страху и решительно пошел вперед. Поднял руку, приветствуя всю компанию, пока они наверху лестницы буравили меня глазами в тусклом свете лампочки.

– Привет, парни, – сказал я.

Один, будто только и дожидавшийся звука моего голоса, спросил:

– Эй, а вы, случаем, не Айзек Азимов?

От удивления я застыл как вкопанный.

– Да, это я.

– Мне понравились книжки про «Основание», – сказал славный молодой человек, а остальные дружелюбно улыбнулись.

Я их поблагодарил, пожал всем руки и радостно пошел своей дорогой.

103. Оазисы

Вполне реально написать книгу, которая будет успешно продаваться и заслужит одобрение критиков, но при этом ее ненавидеть. Как я уже объяснил, это относится к двум первым изданиям «Путеводителя разумного человека по науке».

Похожая ситуация, хотя и в меньшем масштабе, сложилась с «Приходом ночи». До его публикации Кэмпбелл добавил в самый конец один абзац. Очень поэтичный, но, на мой взгляд, совсем не в моем стиле – откровенный кусок «неазимовщины». Более того, в том абзаце Кэмпбелл упомянул Землю, а я старался замолчать ее в рассказе, чтобы читатель не думал о Лагаше как о чужой планете. Кэмпбелл одним абзацем испортил для меня рассказ и помог зародить мою привычку твердо возражать, когда его называют моим «лучшим» произведением.

Мне об этом неприятно