Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

class="p1">Аретей часто искал происхождения болезней и их симптомов во внешней температуре. Оставаясь в этом случае верным учению пневматиков, он считал холод и сухость за причину старости и смерти и приписывал холоду и влажности различные хронические болезни.

Аретей имел сведения в анатомии гораздо большие, чем кто-либо из его современников. Доказательством этому служит то, как он говорит о болезнях. Кювье, как уже замечено, не боится сравнить его с Гиппократом в отношении точности описаний. Его практические способы лечения также весьма одобряются. Они были немногосложны и часто ограничивались предписанием диеты на основании правил Гиппократа. Когда нужно было давать лекарства, Аретей употреблял только простые. Это было большой оригинальностью в то время, когда фармакологический монстр, терияк господствовал между врачебными веществами.

Эмпирики были прямо противоположны догматикам. Они хвалились, что превосходят все другие школы своей древностью. Очевидно, они имели право на это. Первые попытки медицины необходимо были чисто эмпирические, а потому эмпирики могли славиться, что ведут свою науку древнее, чем от Гиппократа. Этого преимущества не было причины оспаривать, потому что оно не давало им права быть хорошими врачами. Впрочем, они были все-таки лучше новейших эмпириков, которых имя служит синонимом шарлатанов, и единственная цель которых – сбыт лекарств.

У греков и римлян, особенно в эпоху, о которой идет речь, эмпирики были истинными врачами. Они изгоняли из медицины рассуждение и оставляли только опыт; но это только половина гиппократовского учения! По их мнению, знания, основанные на опыте, менее других могли привести к ошибке. Однако истинный эмпирик принимал опыты других, как и свои собственные. Он собирал для своего употребления описания различных болезней и их лечения, чтобы следовать им на практике. И так дело не обходилось без рассуждений, которых так боялись эмпирики. Это, стало быть, была система, которая, подобно многим другим, сама того не зная, исправляла свои ошибки собственными противоречиями.

Изыскание врачебных средств было главной заботой эмпириков. Не боясь умножать их при помощи смелых попыток, от которых страдали только больные, они открыли и сохранили для медицины множество действительно полезных лекарств.

Среди такой-то ученой сумятицы приходилось пробивать себе дорогу юному Галену, когда он девятнадцати лет принялся за изучение медицины.

Анатомии его учил Сатир, а гиппократовской медицине – Стратоник. Он слушал также заклятого эмпирика Эсхриона. Стало быть, он изучал самые противоположные системы.

В продолжение трех лет он колебался между противоположными школами и тщетно старался выйти на прямую дорогу.

Галену был двадцать один год, когда умер его отец. Преждевременная смерть Никона, который был его нежным и опытным руководителем, должна была еще более усилить его научные сомнения. Приобретенные им знания до сих пор служили только к усилению его умственной безурядицы. Он сам говорит, что изучил столько противоположных систем у стольких учителей, что необходимо впал бы в скептицизм, если б ум его не имел склонности к точным геометрическим доказательствам.

Богатства, доставшиеся ему в наследство от отца и которые, по всей вероятности, скупая мать не растратила, были для него важным пособием в этот критический период его жизни. Они позволили ему путешествовать ради пополнения образования.

Сперва он отправился в Смирну, где учился у знаменитого анатома Пелопса. До своего отъезда из Пергама он уже написал три сочинения, О сечении матки, Болезнях глаз и О врачебном опыте. Он говорит, что он во время пребывания своего в Смирне написал три другие, в которых ограничился воспроизведением начал своего учителя.

Хотя Гален не обладал вообще скромностью, но он не приписывает никакого значения этим первым опытам, потому что одно он подарил товарищу, другое – некоторой кормилице. Но он с некоторым огорчением вспоминает, что одно из этих сочинений, переходя от одного друга к другому, попалось в руки литературному вору, который приделал к нему предисловие и прочел публично как свое сочинение.

Гален из Смирны поехал в Коринф, чтоб заниматься под руководством Нумизиана, также знаменитого врача. Он объехал с ним все прибрежье Средиземного моря. Гален упоминает еще о дюжине врачей, которых он слушал во время этого странствования с научной целью.

Почти все преподаватели, учившие в этих местах, были ученики ученого Квинта. При жизни Квинт основал школу и весьма прославился своими высокими познаниями в анатомии. К несчастью, он не оставил ни одного сочинения. Все юные врачи, желавшие узнать учение этого знаменитого учителя, искали его у его учеников; так поступил и Гален.

Может быть, никто с таких ранних лет так широко и с таким постоянством не приготовлялся к изучению наук, как Гален. Желая все человеческое знание положить в основу медицине, он возвышал ее уже своим высоким пониманием и готовился придать ей величие науки энциклопедической. Коротко ознакомившись со всеми философскими школами, слушая поочередно всех, кто мог ему изъяснить тогдашние разнообразные системы анатомии и физиологии, владея, кроме четырех греческих наречий, языками латинским, персидским и эфиопским, путешествуя почти всегда пешком, чтобы все лучше видеть и наблюдать, Гален по наилучшему и самому обширному способу собирал материалы, для того чтоб воздвигнуть памятник своего гения.

Таким образом, он прибыл в Египет двадцати трех лет. Он хотел пополнить свое образование в городе, который тогда сделался величайшим центром греческой цивилизации; мы говорим об Александрии.

К сожалению, Александрия по отношению к наукам не была уже тем, чем была во времена первых Птоломеев, когда эти государи, ради поощрения физиологических изучений, удостаивали браться сами за скальпель. Ученые всех стран света, которые продолжали стекаться в этот город, занимались меньше наукой, чем литературой, критикой, историей и в особенности мистической философией. Смесь греческих идей с египетскими и иудейскими, не говоря уже о туманных учениях вавилонских магов и индийских гимнософистов, произвели в Александрии второе вавилонское столпотворение. Поэтому естественные науки там мало разрабатывались, за исключением анатомии, которая сделала значительные успехи.

Но последнее было очень важно для Галена. Анатомии обучали в различных египетских училищах. Но при этом не прибегали к рассечению трупов; употребляли только человеческие остовы. Когда остовов было недостаточно, рассекали ближайших к человеку животных. В это время в самом деле в Александрии перестали рассекать человеческие трупы.

Гален пробыл пять лет в Александрии. Он сделал необыкновенные успехи в анатомии. Хотя науки, преподававшиеся в Александрии, сохранили здесь более чем где-либо, философский характер, но принципом, господствовавшим в этой школе, было их непосредственное применение к искусствам, промышленности или к какому-нибудь полезному предмету. Именно этот практический характер мы находим в деятельности Галена, гения философского и в то же время положительного. Учение Александрийской школы, конечно, должно было найти в нем большое сочувствие.

После пяти лет,