Сердце Молнии - Йона

окна да дымоходы. А тут — целый дом, окутанный предельной магией, будто предостерегающей от того, что может находиться внутри. Если бы он сам не слышал от Дэша, что дом был тщательно зачищен и запечатан, то не раздумывая повернул бы назад.

Всё будет хорошо, Оин.

Голос матери прозвучал из распахнутой двери так отчётливо, что Оин чуть отпрянул.

— Это всего лишь дом, — Рэйна повторила его вчерашние слова, как самое верное защитное заклинание.

Значит, она ничего не слышала. Это всё только в его голове.

— Подожди, — Оин остановил её за плечо, не давая шагнуть внутрь.

— Можем оставить эту затею, если…

— Нет.

Он покачал головой, потирая глаза, потом снова порылся в сумке, чтобы всучить ей припасённую намиду и кусочек мела.

— Держи.

— Зачем мне?

— На всякий.

— Я же не…

— Просто возьми! Пусть будет. Ты ведь знаешь какие-то защитные заклинания?

Она кивнула.

— Вот и держи при себе.

Рэйна решила не спорить, убрала намиду и мел в потайной кармашек на поясе и переступила порог, только сперва достала меч.

Оин слегка замешкался, оживляя люксаритовый фонарь в металлической оправе, который успел прихватить из дома. И только двинулся вперёд, как тут же врезался в Рэйну. Она застыла в двух шагах от порога, глядя вперёд широко распахнутыми глазами.

Оин приподнял фонарь.

Впереди над парадной лестницей темнел исполинских размеров очаг. Будто ждал их. Он ширился вверх и налево, во тьму второго этажа, раскинув во все стороны чудовищные корни, чёрные, как запёкшаяся кровь.

— Этот старый, — успокоил Оин, скорее себя, чем Рэйну.

Она обернулась, к нему. Он хотел выдать ей привычную ухмылку, но та вышла нервной, и он и понадеялся, что невидно, как его всего сотрясает изнутри мелкой дрожью, разъедающей решимость сделать ещё хоть шаг вглубь этого проклятого дома.

Оин собрался с силами о отвел взгляд от страшного отпечатка — напоминания о том, что людская обитель была осквернена смертью.

— Пошли.

Слегка подтолкнув вперёд Рэйну, также оцепеневшую, он сразу свернул налево, в сторону галереи, держа перед собой фонарь как световой щит.

Она спросила не сразу. Какое-то время только оборачивалась, будто очаг в любой момент мог ожить и пустить им вдогонку тьму тварей.

— Ты как-то сказал мне, что это была одиночная тварь. Какая именно?

— Баргал.

— Трибоги, Оин… Это же…

— Забудь. — Он не хотел, чтобы она представляла себе тот ужас, который ему пришлось пережить. И снова потёр глаза. — Давай лучше поскорее найдём гласник и уберёмся отсюда.

Рэйна не возражала. Она уже дважды хваталась за меч, приняв игру теней от фонаря и отзвуки их собственных шагов по паркетному полу за притаившихся агмару. Тревоги добавляли спугнутые домовые — они шуршали где-то в щелях и срывались с мест, как шустрые ящерки. Стоило остановиться и прислушаться, как звук прекращался, будто и не бывало. Но по-настоящему пугали не они, а чёрные корни очага — одеревеневшие от времени, мёртвые — они пронизывали дом насквозь, как щупальца гигантского паразита, давно выжравшего всё живое и застывшего на месте.

Рэйна то и дело поминала Трибогов, переступая их и обходя стороной вытянутые тёмные пятна на полах и стенах. Оин старался лишний раз не глядеть на них, зная, что это за следы, оставленные не временем и не тварями. Но он решил придержать это знание при себе. И вообще не хотел болтать. Его подташнивало от запаха сырости и воспоминаний.

Уличный свет не просачивался внутрь дома, только подсвечивал арочные окна густыми синими сумерками. Всё же, если приглядеться, можно было ещё различить расставленные всюду защитные печати: выгоревшие на стенах, выгравированные на окнах и порогах, мерцающие, как тонкая паутина на стёклах.

Как же так, — не мог понять Оин, — что несмотря на столь крепкую защиту, беде удалось распахнуть двери этого дома?

Отцовский кабинет находился там же, где ему и полагалось — в конце галереи, после поворота направо. Ему предшествовала хорошо обставленная по тем временам приёмная. Оин стремительно пересёк её по толстому слою пыли, местами съеденной домовыми вместе с ковром, протянул руку и без колебаний толкнул двери, чувствуя себя вправе вторгнуться в пространство, некогда для него запретное. Когда-то эти массивные дубовые створки отделяли его покинутый детский мирок от серьёзного отцовского. Ребёнком он часто и с преданностью проводил время в этой роскошной приёмной, протирая дорогие диваны, перебирая сложные, непонятные книги, пока отец, запершись в кабинете, вёл важные переговоры. С кем?

Зная теперь, что торговал он вовсе не антиквариатом, можно было догадаться.

Войдя в кабинет, первым делом Оин проверил освещение, но люксаритовые лампы давно выдохлись, а от свечей в подставках остались одни огарки. Пришлось довольствоваться одним фонарём.

— Гласник должен быть где-то здесь, — сказал он и принялся за поиски.

Пока Оин рыскал по ящикам и тумбам, Рэйна убрала меч и осмотрелась, скользя взглядом по артефактам застывшего прошлого, спрятанным под слоями пыли и паутины. По резным настенным панелям из дорогого дерева. По книжным полкам с тяжёлыми томами в строгих переплётах. По напольным часам, выставленным в центре комнаты. Формой они напоминали солнечные, но их сложный горизонтальный циферблат был зачарован и показывал не только время, но и расположение некоторых небесных объектов: солнца, комет и грядущего Двулуния. Прямо как те необычные часы в доме Агнесс. С одним отличием — эти, должно быть, стоили целое состояние, а Несс свои смастерила сама.

Оторвавшись от наблюдения за стрелками лун, которые почти сомкнулись, Рэйна заметила картину в тяжёлой раме, вывешенную напротив письменного стола. При виде изображённого на ней человека её рука снова непроизвольно потянулась к рукояти меча. Свет фонаря с трудом дотягивался до полотна, но и того хватало, чтобы рассмотреть тёмные, холодные глаза и искажённую линию губ, будто в насмешке.

Свет сдвинулся, последовав за Оином к шкафу, озарив картину целиком, и Рэйна смогла рассмотреть рядом с мужчиной сидящих женщину и ребёнка. Его мрачная, тяжёлая фигура будто довлела над ними двумя.

— Сколько тебе тут? — спросила она.

— Шесть… семь… Не помню, — ответил Оин, стараясь избегать взгляда на семейный портрет, как на выставленную напоказ уязвимость.

Рэйна улыбнулась хмурому ребёнку на картине и глянула украдкой на Оина, сопоставляя про себя перемены. Потом перевела взгляд на женщину, исследуя её тонкие, чуть строгие черты, мягкую волну волос. И глаза — необычайно светлые и серые, с отблеском, который делал их живыми и знакомыми. Это читалось даже в том, как она смотрела прямо, чуть исподлобья, будто не привыкла отступать.

— Она очень красивая.

— Была, да.

— Как её звали?

— Ион.

Имя, произнесённое впервые за много лет,