Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

Иск в суд действительно был подан газетой и выигран, но для себя я сделала тогда определенные выводы. Не то чтобы обиделась, но поняла: Уткин вряд ли снова станет той частью моей жизни, которая отведена друзьям.

В этом я ошиблась. Каким-то образом Вася снова возник у нас в доме с букетом и какими-то вкусностями, потом прямо из-за стола утащил в ресторан под тем предлогом, что там готовят что-то такое, что непременно нужно попробовать прямо сейчас. На веранде с видом на исторический, порядком захламленный московский пруд он затребовал у официанта кальян, и, глядя на то, как смешно и неумело Василий пытается с этим кальяном обращаться, я как-то вдруг поняла, что сидящий передо мной кумир миллионов и человек, которого знает в стране каждая домохозяйка, несмотря на хорошее образование, эрудицию, известность и прекрасно подвешенный язык в обычной жизни, – всего лишь большой и не очень обласканный жизнью ребенок. Который и жизнь-то свою строит как красивую, кем-то нарисованную картинку. С придуманной любовью и театральным с ней расставанием, с квартирой и загородным домом, построенными для семьи, которой в Васиной жизни так и не суждено было случиться. Да и не могло, наверное, случиться при его образе жизни.

Зачастую мне было крайне сложно отделаться от ощущения, что вся эта внешняя яркость с фейерверками, ресторанами, безвозмездной помощью знакомым, а порой и незнакомым людям, постоянное желание быть в гуще коллег, учеников или просто случайных собутыльников идет от отчаянного желания Уткина скрыть пустоту и боль в собственной душе. Чтобы никому даже в голову не пришло, что там, внутри, может быть холодно, одиноко, а порой вообще беспросветно. И куча проблем со здоровьем в придачу. Василию удавалось превращать все это в шутку, в ерничество, но проблемы никуда не девались, только продолжали множиться. Он довольно мучительно расстался с иллюзией, что может быть счастлив с женщиной, принял как крайне болезненную данность, что уже вряд ли обзаведется детьми, что вообще может быть по-человечески счастлив. Возможно, как раз поэтому использовал любую возможность для того, чтобы делать счастливыми окружающих. Размер его порядком изношенного сердца был в этом плане поистине безграничным.

В силу собственного равнодушия к отечественному футболу не скажу, что была фанатом его комментаторской работы, но тех репортажей, которые видела, было достаточно, чтобы понять всю уникальность Уткина-комментатора. Он относился к футболу, как относятся к любимой женщине: знал о нем все, принимал со всеми слабостями и недостатками и никогда не жалел комплиментов. Порой восхищенных, порой предельно циничных.

Парадокс, но циничный Вася нравился мне больше. Когда мы все-таки восстановили отношения, вновь доведя их почти что до дружеских, я порой звонила ему перед интервью с какими-то футбольными людьми, чтобы нащупать хотя бы приблизительную канву предстоящего разговора. Уткин умел парой-тройкой фраз нарисовать хирургически точную картину, куда идеально вписывал и личность героя, и его профессиональное мастерство, и чисто бытовые характеристики.

Периодически Василий соприкасался с реальным спортом, выезжая на Олимпиады, и испытывал от этого, как мне кажется, неподдельный восторг и благоговение. Мне казалось, что для него это тоже было частью картинки, куда богатое воображение вписывало все сразу: олимпийских богов, факелы, грандиозные победы и не менее грандиозные трагедии. И обязательно его самого – человека, чьими глазами и устами передается история. Уткин необыкновенно остро чувствовал все оттенки человеческих переживаний, а рассказывая о них, словно проживал все это сам. Не всегда, правда, верно, но всегда предельно искренне – как умел.

Мне особенно запомнился его репортаж из Афин, где была дисквалифицирована российская толкательница ядра Ирина Коржаненко. В повествовании о том, как спортсменка в одночасье превратилась из небожительницы в прокаженную, было столько драматизма и сострадания, сколько, наверное, никогда не сумела бы разглядеть в сюжете я сама. Помнится, недоумевала: откуда в этом совершенно неспортивном и внешне нелепом, мешковатом парне столько настоящих чувств и до какой же степени должны быть оголены его нервы, чтобы так остро воспринимать чужую боль?

Тем более шоковым оказался для меня эмоциональный текст Уткина, написанный много лет спустя и адресованный биатлонистам, лишенным медалей Сочи. В нем Вася писал:

Сейчас все эти молчащие спортсмены не понимают главного: они не понимают, кем они перестали быть в глазах тысяч людей. Они обманули, они способствовали обману тысяч людей в момент, когда они были счастливы. А счастье – это очень редкое чувство.

Было так, а оказалось, что все это было неправдой. Думал, что обрел любовь, а она, оказывается, никогда тебя и не любила. А она прекрасно знала, на чем бежала – на чем он бежал. Как говорил один киногерой: «И думал в этот момент ты не о товарищах своих погибших, а о выигрыше в 50 тысяч и о домике в Жаворонках с коровой и кабанчиком».

Это нельзя простить, а понять это очень легко. Не надо сейчас играть в грусть, какая это тяжелая потеря… По сравнению с тем, как вы обманули тысячи людей, которые честно и искренне за вас болели, которые ждали этого, отложили дела, у которых не так уж и много радостей в жизни, по сравнению с этим – то, что потеряли вы, эти медали, кругляшки, деньги, которые вас заставят вернуть, – это все ерунда.

Вы устроены в жизни, приезжаете домой на хорошей машине, вас там ждут жена и дети. Антон Шипулин – вообще депутат. Людям, которые за него не слишком активно проголосовали, объяснили, что они плохо голосовали и бюджета в город меньше дадут, будут дороги хуже. Они нас обманули.

Вы, ребята, бывшие олимпийские чемпионы, вы, обманные чемпионы, предали это чувство счастья, сентиментальность. Наверное, было бы проще, если бы я сейчас упражнялся в ругани на этот счет. Хочется привлечь русский матерный, наверное, вы бы тоже от меня этого ждали. Но вы этого не достойны. Вы не достойны того, чтобы по отношению к этому событию демонстрировать слабость. А мат в этом случае был бы слабостью. Вы – не то, что можно назвать плохим словом, вы предатели. Это скотский поступок.

Мы схлестнулись тогда жестко – как раз из-за Васиной привычки эмоционально рубить сплеча – навешивать ярлыки на людей спорта (не футбола), даже не слишком будучи в теме. Я орала, не выбирая выражений, но он даже слышать не хотел, что те, кого он так походя записал в преступников и подлецов, по факту тоже жертвы, заслуживающие как минимум сочувствия. Его картина мира была иной, и как же это выглядело по-уткински: немедленно заявить об этом на весь белый свет!

Сейчас же, когда прошло время, я часто ловлю себя на мысли, что тот эмоциональный, но совершенно необъективный текст – он ведь тоже был чисто детским по своей форме. Истеричным отчаянием ребенка,