Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев

и идеолог русской буржуазии начала века историк Павел Милюков писал в одной из своих книг: «Историческое развитие совершается у нас в том же направлении, как и везде в Европе. Поэтому сходство с Европой – не подражательная цель, а естественное последствие сходства самих потребностей… Само собой разумеется, – пояснял Милюков, – что сходство никогда не дойдет при этом до полного тождества… Мы не должны обманывать себя и других страхом перед мнимой изменой нашей национальной традиции. Если наше прошлое и связано с настоящим, то только как балласт, тянущий нас к низу, хотя с каждым днем все слабее и слабее»[380]. Столь же прискорбное пренебрежение историей и традициями России демонстрируют как идеологи «новой» российской буржуазии, так и многие представители «элитарной» интеллигенции конца 80-х и начала 90-х годов.

На одном из обсуждений в Горбачев-фонде философ Вадим Межуев говорил, объединяя времена «перестройки» и «структурной трансформации»: «К сожалению, перестройка, при всем том, что я был и остаюсь ее сторонником, вывела к власти людей, совершенно случайных для истории России, никак с ней не связанных – ни культурно, ни религиозно, ни исторически. Для них судьба России не была их личной судьбой. Этих людей отличала духовная беспородность. Они ни интеллектуально, ни другими качествами не были предназначены решать судьбу страны. Они никак не были укоренены в русской почве. Совершенно не понимали ни ее истории, ни ее традиций. До перестройки они что-то тявкали про научный коммунизм, потом они прочитали Хенке и стали по западным рецептам, которые, кстати, оспариваются давно и на Западе, ломать и корежить эту огромную страну, чужую для них и непонятную. Сегодня важно понять, что Россия как великое государство создавалась не во имя какой-то экономической рациональности. Россия существовала как огромная культурная и цивилизационная идея… Почитайте русских мыслителей. Они боялись исчезновения России как некоторого цивилизованного образования, как носительницы своей исторической миссии. Россия, живущая просто по законам экономической целесообразности, вообще не нужна никому в мире, в том числе и ей самой»[381].

Примерно то же, но с иными акцентами писал доктор исторических наук Анатолий Уткин. «Российская интеллигенция совершила “грех нетерпения и неуемной гордыни”, она… оставила роскошь сомнений… Императив российской интеллигенции кануна великих потрясений – “Мы должны стать нормальной страной”. Удивительно, что никто в те годы и не пытался определить критерий нормальности, задаться вопросом, почему нормальной считается социальная практика счастливой десятой части мира – Северной Атлантики, а не девяти десятых либо находящихся в процессе догоняющей Запад модернизации, либо погрязших в трайбализме и национализме. Неповторим тот пафос, то значение, которое придавалось слову “нормальный” как синониму “идущий вровень с Западом, разделяющий его стандарты, уровень жизни и достоинства демократического общества”. Словно девять десятых населения Земли сознательно жили ненормальной жизнью, словно подъем Запада в XVI веке не был уникальным чудом, величественным, благодатным (наука, литература, гуманизм) и опасным – колонизация, неизбежная (при движении вдогонку) болезненная рекультуризация. Интеллектуальным убожеством веяло от выбора ориентира “нормальности” – США, Швеция, Швейцария или Германия. Интеллигенция потеряла нить истории собственной страны, соревнуясь в обличении ненормальностей, – словно сумма исторических и ментальных особенностей не составляла историко-цивилизационную основу того, что называлось советским народом»[382].

Далеко не со всеми рассуждениями А. Уткина и В. Межуева можно согласиться. Не интеллигенция несет главную ответственность за нынешний упадок России. Лишь малая часть ее шла в рядах «прорабов» перестройки и структурных реформ. Пробивая «окно в Европу», Петр I думал не об исторической миссии России, а о ее экономическом и культурном подъеме. Россию создавали не мыслители, у которых, впрочем, также не было единого мнения о роли российской цивилизации, а русские цари, народ и история. Нет оснований ни преуменьшать, ни преувеличивать значение русской истории и традиций. Но недопустимо пренебрегать традициями и особенностями России и населяющих ее народов.

5. Растущее сопротивление народа

Игнорирование радикалами-реформаторами национальных ценностей и традиций, истории России, психологических особенностей и этических норм ее населения, а также непрерывное падение жизненного уровня народа рождают не только массовое недовольство, но и растущее сопротивление. В различные акции протеста вслед за шахтерами включаются энергетики, текстильщики, металлурги, машиностроители, учителя, врачи, ученые, пенсионеры, строители метро, работники оборонных отраслей, аграрии, студенты. Опасное недовольство накапливается среди офицеров Вооруженных сил, даже среди надзирателей тюрем и лагерей. Настроение широких масс населения во всех регионах страны в 1996–1997 годах существенно отличалось от настроений и ожиданий 1990–1991 годов. Американский политик и советолог Збигнев Бжезинский писал в 1991 году в статье «Русский шанс»: «Большинство русских томятся по “нормальности”, которую они отождествляют с политической и экономической вестернизацией… Русские, склонные впадать то в предельное хвастовство, то в крайнее уничижение, переживают теперь эпидемию саморазоблачения. Они видят в своей судьбе фатальную историческую неудачу и отчаянно ищут идеалы за рубежом. Им хотелось бы походить на Соединенные Штаты или, что еще лучше, на Швецию, которая восхищает их умением сочетать демократию и процветание с общественным равенством»[383]. Высокомерие и ограниченность автора не позволили ему трезво оценить поверхностность и мотивы российского западничества. Не понял этого и Алексей Улюкаев, который писал, вспоминая настроения 1991 года: «В кратчайший срок массами овладели идея демократии и идея капитализма. Идеологический консенсус, сложившийся на основе соединения этих двух идей и руководствовавшихся ими людей, стал движущей силой политической революции»[384]. Эти утверждения ошибочны. Идеи демократии и свободы были в 1991 году доминирующими, но идея капитализма никогда не овладевала массами. Движение за демократию рождалось из протеста против привилегий партократии, против злоупотреблений власть имущих, против бедности и неравенства. Однако негодование вызывали не только обитатели роскошных государственных дач, но и кооператоры-«миллионщики». Появившиеся уже тогда новые русские были вынуждены скрывать свое богатство, демонстрируя его лишь на курортах Средиземноморья. Российское западничество 1990–1991 годов было мимолетным и неглубоким настроением людей, уже порвавших с коммунистической идеологией, но еще не нашедших какой-то новой объединяющей национальной идеи. Много ли граждан России знали что-то определенное об экономике и жизни Швеции, чтобы мечтать, как полагал Бжезинский, о «шведской модели»?

Да и о жизни в США рядовые граждане нашей страны узнавали главным образом по кинобоевикам и телесериалам, а также по детективам Джеймса Чейза, Рекса Стаута и других авторов. Социологический опрос 1990 года дал такую картину: 32 процента российских респондентов считали образцом для подражания США, столько же – Японию, 17 процентов – Германию, 11 – Швецию и 4 процента – Китай. Однако первые же месяцы гайдаровских реформ решительно изменили взгляды и настроения россиян.

Повторный опрос по той же самой анкете дал в 1992 году существенно иную картину. Только 13 процентов российских респондентов считали США образцом для подражания. Японию назвали 12 процентов респондентов, Германию – 7[385]. Общее