Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев

число «западников» упало среди респондентов с 90 до 40 процентов. В конце 1995 года только 25 процентов опрошенных считали западные модели пригодными для России[386]. В середине 1996 года только 12 процентов российских граждан вдохновлялось идеей сближения с Западом. Напротив, 41,4 процента опрошенных считали, что идея единения народов России в целях ее возрождения как великой державы могла бы вдохновить людей во имя общих целей. Еще 10 процентов респондентов требовали возвращения к социалистическим ценностям и идеалам. Идея индивидуальной свободы вдохновляла в 1996 году лишь 6 процентов россиян[387]. Нет сомнения, что этот процесс разочарования в западных ценностях продолжался и в 1997 году.

Идеология западничества конца XIX века опиралась на гораздо более серьезные слои и настроения российского общества. Об этом писал и философ В. Межуев, которого я уже цитировал выше. «Западник прошлого века, – отмечал Межуев, – никогда не признал бы в сегодняшнем своего наследника и продолжателя. Они противостоят друг другу как в понимании Запада, так и в своем отношении к России. При всей критичности старое западничество не означало отречения от России в пользу Запада. Для западников Россия хотя и являлась в чем-то отставшей страной, но она была более любимой, чем любая другая страна на свете. И отсталость эта – не признак ограниченности, ущербности, какого-то врожденного уродства, а просто молодости, у которой еще все впереди. Признание отсталости не переходило в сознание неполноценности, в чувство неприязни ко всему отечественному. Западники верили в великое будущее России, тогда как славянофилы считали, что у России великое прошлое. Нынешние западники иного замеса… Государство было объявлено ими главным врагом частной собственности. Государственный нигилизм, пожалуй, наиболее характерная черта нынешнего российского западничества. Я не знаю в прошлом ни одного западника-демократа, который хотел бы достичь политической и экономической свободы ценой территориальных потерь и геополитического проигрыша, за счет ослабления и распада собственного государства… Идеология нашего западничества живет чужим умом, питается заимствованными извне образцами, равнодушна к тому, что принято называть национальным самосознанием. Недаром патриотизм является для нее бранным словом. Реформа Гайдара с самого начала приняла антиправовой характер, она вводилась без должного согласования с представительными органами власти, а значит, и народным мнением. Ее навязали сверху поистине с большевистской агрессивностью и бескомпромиссностью. Здесь корень всех ее пороков и просчетов»[388].

Борис Ельцин победил на выборах в 1996 году в значительной степени потому, что говорил с населением страны не языком кумира наших реформаторов – Милтона Фридмана, а на языке социал-демократии. Его победу поэтому нельзя рассматривать как победу западнической, или капиталистической идеологии. Ельцин выступал также как государственник и патриот. Но с тех пор прошло уже два года, а почти ни одно из предвыборных обещаний Ельцина не было выполнено. И хотя сопротивление капиталистическим реформам носит по преимуществу пассивный характер, оно растет. Терпение народа удивляет даже самих реформаторов. Но оно не беспредельно.

6. Сложность рыночных механизмов

Понятие «капитализм» – это абстракция. В зависимости от традиций и истории страны, ее размеров и природы имеется много видов капитализма – американский и европейский, турецкий и японский, латиноамериканский и африканский, индийский и пакистанский. Шведская модель капитализма отличается от британской, тайваньская модель от таиландской. Гайдар и его единомышленники хотели использовать англосаксонские модели экономического поведения, хотя опыт либеральных реформ в США и Англии наиболее далек от условий России. И дело здесь не только в отсутствии у нас протестантской этики. Современный западный капитализм располагает не только развитой экономикой и высоким уровнем производительности труда. Он опирается на громадный накопленный за столетия капитал и национальные богатства, которых у России просто нет. При этом накопление капитала шло в западных странах не только за счет внутренних источников, но и за счет обширной зоны колоний и полуколоний. И хотя колониальная система рухнула в середине XX века, различные формы зависимости стран третьего мира от бывших метрополий сохранились. Развитый капитализм – это система с высокой сложностью отношений, которые также развивались в течение столетий и которые нельзя создать быстро методами «шоковой терапии». На одном из совещаний в Горбачев-фонде экономист Олег Пчелинцев отмечал: «У нас нередко изображают рынок как простой “автомат” (в духе “спрос рождает предложение”, “товар – деньги – товар” и т. п.). В действительности рынок прост только в представлениях идеологов неолиберализма – этого западного аналога наших преподавателей “научного коммунизма”. На деле же он (точнее, “они”, ибо рынков очень много) фантастически сложен. О всякого рода отклонениях от “совершенной конкуренции” написаны многие тома, и игнорирование этого выстраданного поколениями экономистов знания и есть, пожалуй, главный грех восторженных неофитов из команды Гайдара»[389].

Либерализация цен и другие реформы 1992–1997 годов создали в России лишь элементы рынка, и неслучайно многие из западных экономистов отказываются пока еще причислять Россию к странам с рыночными отношениями. В нашей стране сохраняются многие косвенные формы регулирования цен. У нас еще нет общенационального рынка рабочей силы, нет подлинной свободы передвижения и выбора места жительства. Нет в России и главного элемента капитализма – рынка капиталов. Мы много говорим и пишем о влиянии российских банков на экономику и политику страны и на средства массовой информации. Однако совокупный капитал всех наших банков не превышает совокупного капитала банков Финляндии, а капиталы всех новых русских, которые они могут вложить в экономику страны, вряд ли превышают капиталы австрийских или шведских капиталистов. В России не сложились ни правила игры на рынке, ни цельная система рыночного законодательства. К рыночным отношениям не приспособилось не только население страны, но и подавляющее число деловых людей. По данным Министерства экономики, лишь около 20 процентов руководителей промышленных предприятий России адаптировались к условиям рыночной экономики. Эти люди сумели наладить связи с поставщиками сырья и материалов, с транспортниками и энергетиками. Они смогли получить кредиты и обновить оборудование своих предприятий. А главное, они смогли сделать свою продукцию конкурентоспособной и обеспечить ее продажу[390]. Ленинский лозунг «учиться торговать» снова стал для всех нас актуальным, однако провести его в жизнь сегодня гораздо труднее, чем в 1921 году.

Российские «романтики рынка» явно преувеличили его возможности и его роль. Он вовсе не панацея и не универсальный инструмент. Рынок нигде не стал единственным регулятором экономики, а в большинстве стран мира он не является и сегодня главным регулятором экономических отношений. Даже в США, где рыночные отношения считаются наиболее развитыми и глубокими, после Великой депрессии 1929–1933 годов регулирующая роль государства остается настолько большой, что самые ярые приверженцы монетаризма называют Америку социалистической страной. В странах, которые вступают в мировой рынок с опозданием, рыночные отношения могут не только стимулировать, но и подавлять национальную экономику. Эти страны были бы неспособны выдержать конкуренцию с монстрами