Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

определяла элита «Западного» ГП, финансовая элита, контролирующая инфраструктуру Бреттон-Вудской системы. И понятно почему: именно она контролирует и регулирует главный ресурс экономического развития, денежную и кредитную эмиссию. Ничего даже отдаленно сравнимого по масштабу с этим ресурсом пока не наблюдается и, хотя его возможности сильно ослабли за последние годы, заменить его на что-то другое без катастрофического обвала никак не получится.

Единственная группа в мире, которая сумела его использовать в своих силах, – национальная элита Китая. В полном соответствии с марксистским тезисом о двух факторах производства, труде и капитале, она выстроила свое могущество на основе труда. Пока у Китая был практически неограниченный и почти бесплатный трудовой ресурс, все было хорошо. Но все равно масштаб дохода, который получал Китай, определялся эмиссией доллара и возможностями США по развитию альтернативных производителей. В частности в Юго-Восточной Азии.

Эта элита, определяющая правила, является принципиально наднациональной, что хорошо видно на примере «дела Стросс-Кана». Отобрать у США право контроля над мировой резервной валютой, единой мерой стоимости, возможность неограниченной эмиссии для финансирования любых расходов – это фактически объявление войны США. Но, поскольку элита «Западного» проекта контролирует США частично с начала ХХ века, а полностью – с середины 70-х годов (условная точка перехода страны под контроль финансистов – отставка Ричарда Никсона в 1974 году), для них этот вопрос не являлся принципиальным.

Условно говоря, этот вопрос можно сравнить с назначением нового руководства национальными республиками в СССР в 50-е годы или попытками ограничить возможности Шотландии по выходу из Великобритании на сегодняшний день. Для элиты «Западного» проекта ее право на такие действия очевидно и попытки противодействия воспринимаются крайне жестко. Что мы хорошо знаем по проблемам Трампа в последние годы.

Да, как я уже отмечал в предыдущей главе, эта элитная группа за первые посткризисные годы (2008–2020) потерпела несколько серьезных поражений, но ее прерогатива на написание правил игры пока никем реально не оспорена. И ей, чтобы сохранить власть, нужно решить две базовые задачи: сохранить контроль как над эмиссией денег (в нашем случае доллара США), так и над инфраструктурой их распределения. Поскольку именно в этом, как было описано выше, и легализуется эмиссионная прибыль.

Есть еще и третья задача, как показывает сегодняшний опыт, самая сложная: сохранить эффективность этой системы. Как показано выше в этой книге, эта задача на сегодня принципиально нерешаема, поскольку потенциал развития системы разделения труда, основанной на Бреттон-Вудских механизмах, полностью исчерпан. Но с точки зрения элиты «Западного» проекта такая постановка вопроса недопустима хотя бы потому, что по итогам развития сценариев распада мировой долларовой системы эта элита просто прекратит свое существование.

Впрочем, весьма возможно, что в последние месяцы перед окончанием написания этой книги (осень 2025 года) ситуация стала меняться. Поскольку мысль об объективной невозможности сохранить господство над миром «Западного» проекта дошла до его нынешних демиургов. Но, так ли это, читатель увидит уже сам.

Первая задача, которая была поставлена элитой «Западного» проекта еще только в самом начале проявления острого кризиса системы, состояла в том, чтобы взять под прямой контроль эмиссионный центр, ФРС США. Проект этот – создание центробанка центробанков – в отличие от ситуации 1910–1913 годов завершился для финансистов поражением. Но поражение это было относительным, поскольку закон о Федеральном резерве пока в США не изменен, и характер частного (то есть со стороны финансистов) управления эмиссионным центром сохранился. Правда, уже достаточно давно, даже по закону, государство добавило к старому, чисто финансовому мандату ФРС (контроль над устойчивостью валюты) еще и мандат по обеспечению низкого уровня безработицы.

Но уже начали появляться контрэлитные группы, ориентированные на национальные интересы, о чем я и сказал 5 ноября 2014 года в Дейтоне. Более того, лозунг Трампа, под которым он шел на выборы, «Сделаем Америку снова великой», означал в реальности реиндустриализацию американской экономики. Другое дело, что тогда еще невозможно было даже сказать о том, что для этого нужно отказаться от поддержки мировой долларовой системы, не то что предпринять в этом направлении конкретные действия.

При этом опыт Стросс-Кана показал, что прямое выступление против Белого дома может очень дорого стоить конкретным чиновникам ФРС. А сам президент США может достаточно эффективно манипулировать показателями безработицы (особенно с учетом того, что главным статистическим органом тут является Бюро трудовой статистики Министерства труда, подчиненного непосредственно президенту). Но тем не менее оперативное руководство эмиссионным центром по-прежнему находится в руках финансистов.

Ключевым моментом здесь является то обстоятельство, что система доминирования США построена не столько на военной силе (хотя она играет важную роль), сколько на Бреттон-Вудских финансовых институтах. Именно возможность в любую секунду ограничивать или усиливать инвестиционный и/или прямой финансовый поток в сторону тех или иных стран и регионов дают США возможность тотальной манипуляции над мировой экономической, а значит, и политической системой. И понимание этого глубоко вошло в плоть и кровь американской элиты.

Это хорошо видно по ссоре президента США Трампа (в его первый срок) и назначенного им (!) нового руководителя ФРС Пауэлла по вопросу учетной ставки Федрезерва. Суть спора состояла в том, что, с точки зрения финансовой элиты, в период снижения ставки (причины которой мы подробнейшим образом обсудили выше) доходность капитала стала отрицательной. Капитал не воспроизводится и для финансистов, которые не очень понимают макроэкономику, это и есть главная проблема кризиса. И даже если они что-то понимают, в любом случае их позиция состоит в том, что не они должны быть первыми жертвами этого кризиса. Спор этот, кстати, Пауэлл выиграл.

Выражается эта проблема, в частности, в том, что если в 90-е годы максимальную прибыль получали те инвестиционные институты, которые были максимально большими (т. е. чем богаче был инвестор, тем быстрее он наращивал свой капитал), то с 2008 года ситуация изменилась. Максимальный объем капитала, который можно гарантированно вложить с прибылью, так сказать, одним куском, стал сокращаться. Уже невозможно вложить 100 млрд долларов, уже очень сложно вложить даже 10 миллиардов, хотя, скажем, 100 млн вложить можно. В приложении к конкретному крупному инвестиционному фонду это означает, что нужно держать сотни квалифицированных менеджеров в разных сферах экономики (вместо 2–3), каждый из которых должен оперировать своими 100 млн.

И как прикажете их контролировать? А если не контролировать, то довольно быстро выяснится, что те 2–3% прибыли, которые приносят 495 из этих менеджеров, не компенсируют убытки тех пяти, которые свои (ну, в смысле ваши) капиталы просто профукают! Понятно, что такая ситуация резко понижает эффективность крупных финансовых операций, а это существенно усиливает общую депрессивную ситуацию в экономике. И ее не может компенсировать даже эмиссионная прибыль, которая к