Ловушка идентичности - Яша Мунк

автором которого выступила Сандра О’Коннор (при поддержке Рут Гинзбург), говорилось: «Расовая классификация, какими убедительными ни были бы ее цели, потенциально настолько опасна, что ее применение не должно превышать пределы необходимого… Любое использование расовых критериев государством должно иметь логическое завершение»[778]. Тогда О’Коннор и Гинзбург предположили, что «через 25 лет необходимость в расовых преференциях для дальнейшего продвижения интересов, сегодня получивших защиту, исчезнет»[779].

С тех пор прошло почти 25 лет, и очевидно, что их прогноз не оправдался. Позитивная дискриминация не только не исчезла, а даже усилилась. Определенный консенсус о том, что применение расово чутких мер допустимо лишь как временная мера и только при отсутствии альтернатив, сменился стремлением влиятельной группы активистов, политиков и мыслителей поместить расу и другие категории идентичности в центр публичной политики.

Такие академические исследователи, как Деррик Белл и Кимберли Креншоу, приложившие руку к появлению идентитарного синтеза, в последние десятилетия развязали ожесточенную войну[780] против концепции «цветовой слепоты». В основе их критики лежало убеждение, что раса по-прежнему оказывает колоссальное влияние на возможности и опыт каждого жителя страны. Культура США пронизана превосходством белых, а значит, даже самое доброжелательное отношение белых к чернокожим и другим согражданам небелого цвета кожи содержит элементы расизма. Таким образом, любой игнорирующий расу подход лишь создает иллюзию отсутствия структурного неравенства, тем самым укрепляя его.

В результате в определенных кругах расово нейтральные взгляды стали настоящим табу[781]. В официальных рекомендациях Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, например, студентам советуют всегда относиться к однокурсникам как к «личностям [определенной] расы или культуры»[782]. Отказ от этого считается проявлением «микроагрессии». По словам Ибрама Кенди, «язык цветовой слепоты – как и язык "отказа от расизма" – это маска, скрывающая расизм», из чего он заключает, что «расово нейтральная Конституция» лишь поддерживает существование «Америки, где царит превосходство белых»[783]. Дани Бостик облекает это растущее единодушие в еще более категоричную форму, утверждая, что сама концепция цветовой слепоты «является расистской»[784].

Новыми идеями вдохновились даже мейнстримные демократы. «Равенство» (equality) было одним из ключевых идеалов левого движения еще со времен Французской революции. Однако в ходе последнего десятилетия многие политики, активисты и авторы всё чаще стали делать упор на то, что они назвали «равенством с учетом различий» (equity). Хотя трактовка обоих этих терминов может зависеть от контекста, наиболее распространенное понимание равенства с учетом различий подразумевает приверженность к устранению межгрупповых диспаритетов, особенно основанных на расовой или этнической принадлежности. Как отмечает Адольф Рид-младший, чернокожий марксист[785], долгое время преподававший в Пенсильванском университете, равенство с учетом различий следует считать формой «диспаритаризма»[786].

Эта диспаритарная концепция быстро перебралась из учебных аудиторий в кабинеты высокопоставленных чиновников. Джо Байден и Камала Харрис неоднократно подчеркивали, что считают достижение равенства с учетом расовых различий одним из центральных приоритетов своей администрации. Открыто противопоставляя эту концепцию традиционному пониманию равенства, Камала Харрис заявила: «Я горжусь тем, что поддерживаю президента Джо Байдена в том, чтобы сделать равенство с учетом различий одним из краеугольных камней нашей стратегии»[787]. Поэтому неудивительно, что в первый же день своего президентства Байден подписал указ, предписывающий «федеральному правительству реализовать комплексный подход к продвижению равенства с учетом различий» посредством «амбициозной, межведомственной программы действий»[788].

Для достижения этой цели демократы теперь регулярно заявляют о намерении проводить «расово осознанную» и «расово чуткую» политику[789]. На практике это может означать разные вещи. В некоторых случаях речь идет лишь о том, чтобы политические решения не приводили к дискриминационным последствиям – как, например, могло бы быть, если правила, обязывающие мотоциклистов носить шлемы, не предусматривали бы исключения для сикхов[790], которые по религиозным причинам обязаны ходить в тюрбанах. Однако все чаще такие меры прокладывают путь к тому, чтобы отношение государства к своим гражданам напрямую зависело от цвета их кожи[791] (или этнического состава района, в котором они проживают).

В совокупности все это позволяет понять, чем было мотивировано решение Центров по контролю и профилактике заболеваний. Возраст – ключевой фактор, определяющий риск смерти от COVID[792]. Доля белых среди пожилых людей непропорционально велика. Следовательно, при реализации стратегии, которая не берет в расчет расу, несколько больший процент вакцин достался бы белым американцам. В то же время, если отдать приоритет ключевым работникам, среди которых непропорционально велика доля латиноамериканцев и афроамериканцев, больше вакцин получили бы «люди небелого цвета кожи», что незначительно сократило бы расовый диспаритет. Выражаясь модным языком, такое решение укрепило бы равенство с учетом различий. При этом оно бы затруднило доступ к вакцине пожилым латиноамериканцам и афроамериканцам, что могло бы привести к весьма нежелательному результату: дополнительной смертности среди представителей обеих этих групп.

Доводы в пользу равенства с учетом различий и других форм идентитарно чуткой публичной политики заслуживают серьезного отношения. Расово нейтральную политику[793] действительно сложно было бы оправдать, если бы она скрывала от нас проблему расизма или препятствовала расширению возможностей[794] исторически угнетенных групп. Но ведь этого не происходит. Государство вполне способно признавать проблему расизма и бороться с ней, не делая идентичность своих граждан основной своего взаимодействия с ними. Публичная политика, направленная на поддержку нуждающихся вне зависимости от их расы или гендера, имеет все шансы преуспеть в снижении уровня бедности, а возможно и сократить межгрупповые диспаритеты. В свою очередь, популярные нынче идентичностно чуткие меры, искажающие традиционное понимание равенства, вряд ли сумеют сократить огромный социальный и экономический разрыв между богатыми и бедными. Более того, они могут усугубить положение всех без исключения социальных групп. И это не просто теоретическая угроза – применение расово чуткой политики на практике уже начинает приводить к вполне ощутимым последствиям.

Разница между слепотой к расе и слепотой к расизму

Дискуссия о нейтральном отношении к расе – расовой слепоте – обычно ведется в двух совершенно разных плоскостях. Первая касается того, как нам следует понимать мир. Вторая – того, как мы должны действовать в нем.

Если мы хотим построить справедливое общество, нам необходимо уметь выявлять и устранять расизм. Те, кто не следует этому важнейшему императиву, пользуясь метким определением британского писателя нигерийского происхождения Ральфа Леонарда, «слепы к расизму»[795]. Будь это сознательная позиция или неосознанное упущение, они отказываются замечать расовую дискриминацию, характерную для многих аспектов развитых демократических обществ.

Согласно Леонарду, слепота к расизму – крайне пагубное явление. Из-за него мы не замечаем, когда люди подвергаются дискриминации на основе тех или иных врожденных признаков. Именно