Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

такого исхода — деполитизация, важная черта системы управления, выстроенной Владимиром Путиным. Имеется в виду процесс, при котором конфликт, проблема или решение утрачивают политическое измерение и перестают восприниматься как предмет общественного выбора или спора. Вместо этого они переводятся в область технических или административных вопросов, тем самым исключаясь из сферы открытого обсуждения и демократического контроля. В результате исчезает ощущение наличия альтернатив, а сами участники конфликта либо лишаются голоса, либо представляются как нарушители порядка, а не носители иной позиции. Путин приложил много собственных усилий, а также сил своих соратников и специальных служб, чтобы последовательно исключить из процесса принятия политических решений региональную и исполнительную власть, экспертов и, в конечном счете, всю элиту. Эксперимент Путина по деполитизации системы управления привел к катастрофическим последствиям: в жертву сиюминутным решениям автократа и его геополитическим амбициям принесены человеческие жизни россиян и украинцев, эффективная рыночная модель экономики, технологическое будущее.

Окончания войны летом 2025 года, когда я заканчиваю эту книгу, не просматривается. Более того, заметно охладел к Путину Дональд Трамп. Президент США признал, что слышит от своего российского коллеги много ерунды (bullshit)[430]. Впрочем, это не помешало обоим лидерам встретиться в Анкоридже на Аляске. Саммит не принес прорывных решений и не привел к остановке боевых действий. Каждый президент решал на нем свои задачи: Путину требовались признание американского президента, обращение как с равным и красная дорожка, — он их и получил. Трампу будто тоже было нужно признание (особенно на фоне пренебрежительного отношения к нему политического истеблишмента в Западной Европе) лидера ядерной державы и «сильного и жесткого» политика[431] международного уровня. Признание его личного геополитического видения и стратегического подхода: Трамп — политик мирового уровня, потому что он Трамп, а не только президент США.

* * *

Одна из главных иллюзий постсоветского периода заключалась в том, что в России постепенно формируется рациональное государство. Пусть это государство и авторитарное, но оно способно извлекать уроки, опираться на экспертизу, балансировать интересы и обеспечивать относительную устойчивость системы.

Отчасти это действительно так. Спасти экономику и выстоять под шквалом санкций российской власти помогли глубокие знания и усвоенные рыночные практики. Причудливая комбинация рыночной экономики в сочетании с профессиональными ad hoc решениями придала «крепости Россия» необходимую для адаптации к новым условиям гибкость. Однако в то же время продолжающаяся война в Украине, санкционная изоляция, нарастающее внутреннее давление со стороны Путина и сторонников изоляционизма, а также страх перед силовиками толкают российскую систему управления в сторону имитационной эффективности, основанной на краткосрочном принуждении, институциональном произволе и полной закрытости процесса принятия решений. Деполитизированная экспертиза может объяснить практически любое решение власти, каким бы нерациональным и несправедливым оно ни было.

В итоге представители правящего класса не чувствуют своей ответственности за то, что путинизм привел страну к катастрофе, поставив на кон ее благополучие, репутацию, капиталы и бизнесы ради нападения на соседнее государство. Но они также не могут предложить альтернативу Западу, обосновать разворот на Восток или найти ответ на вопрос, почему автаркическая траектория развития оптимальна для страны. Застыв в «вечном сегодня», они лишь борются с последствиями санкций, стараясь сохранить привычный образ жизни, игнорируя по возможности изменившуюся реальность.

Важно подчеркнуть, что такой дизайн системы был сформирован задолго до войны. «Отравленную пилюлю» деполитизации российская элита проглотила раньше. И в том числе поэтому полномасштабное российское вторжение в Украину в феврале 2022 года стало возможным, а нобили так быстро к нему адаптировались.

Война не только ограничила внешний маневр, но и радикально сузила внутренний горизонт планирования. Невозможность прогнозировать внешнеполитические шаги Кремля делает любое проектирование рисковым. Неясно, как и когда закончится война, кто примет ключевые решения и на основании каких приоритетов.

В этой атмосфере неопределенности и государственная бюрократия, и бизнес-структуры вынуждены отдавать предпочтение тем проектам, которые могут быть реализованы «здесь и сейчас», пусть и в ущерб системности. Практически полная деинституционализация управления позволяет Путину получить авторитарный дивиденд: система государственного менеджмента стала крайне гибкой из-за засилья ручного управления. Решения в такой системе, включая чувствительные фискальные меры, принимаются быстро и без политического сопротивления. Государственная дума голосует без обсуждений, общество отрезано от механизмов обратной связи, а крупный бизнес не способен артикулировать несогласие.

Так, в 2022 году налоговую нагрузку увеличили на «Газпром», в 2023-м заплатили нефтяники, а в 2024-м — вся экономика: и гражданам, и корпоративному сектору повысили налоги. Консенсус внутри экономического блока правительства теперь не требуется: решение принимает лично президент. Обсуждать его с налогоплательщиками, как поступают в большинстве стран на площадках правительства и парламента, или даже имитировать обсуждение, нет необходимости.

Эта управленческая «эффективность» имеет высокую институциональную цену. Во-первых, расширяется зона нарушения обычных процедур. Решения принимаются сверху, часто волюнтаристски, а потом просто оформляются в соответствии с процедурой. Во-вторых, государственная политика подменяется серией импровизаций, ориентированных на немедленный эффект. В-третьих, информационное искажение достигает такой глубины, что даже высшие бюрократические уровни работают с неполной или предвзятой картиной реальности.

Элита, которая должна выступать противовесом автократу, теряет агентность и превращается в исполнителей президентской воли, льстецов и холуев, чувствительных к настроению автократа и ставящих его комфорт во главу угла.

Санкции изменили не только внешний контур российской экономики, но и поведение правящего слоя. В этих условиях оно формируется как минимум тремя ключевыми факторами. Во-первых, сохраняется зависимость от центра легитимации собственности. Владимир Путин остается главным распределителем ресурсов. Его контроль над доступом к собственности сохраняется как на символическом, так и на вполне операциональном уровне. Перераспределение активов — как от ушедших иностранных компаний, так и между российскими собственниками — стало частью текущей политэкономической логики. Это усиливает вертикальную зависимость и закрепляет персонализированную систему гарантий.

Во-вторых, санкции открыли новые возможности. Уход западных компаний и трансформация логистических и торговых маршрутов предоставили нобилитету шанс перераспределить рыночные ниши. Особенно это оказалось близко бизнесменам и чиновникам, чей профессиональный опыт формировался в 1990-е. Их образ мышления — бинарный, ориентированный на сделку, на силу, на понятные и жесткие решения. Именно поэтому среди них столь сильна симпатия к политическим лидерам, подобным Дональду Трампу: не наследник старых денег, а человек, сделавший себя сам, «такой же, как мы». В этой фигуре правящий слой проецирует надежду на изменение санкционного порядка не изнутри, а извне.

В-третьих, персональные ограничения разрушили модель диверсифицированной безопасности: активы, ранее размещенные в стабильных юрисдикциях, оказались заморожены или недоступны. «План Б» — выход в другие институциональные режимы — оказался недостижим. Это резко снизило мобильность капитала и повысило его внутреннюю уязвимость.

На этом фоне может сформироваться новый тренд: возврат капитала во внутреннюю