Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

безопасности. Вот это оказалось сюрпризом: замены министра обороны в разгар войны никто не ожидал. А чтобы Белоусову веселее работалось на новом месте, за апрель-май арестовали[406] четырех генералов из команды Шойгу. «Таких чисток в Минобороны еще не было, но так и не воровали, кажется, никогда». Масштабы коррупции в министерстве достигли такого уровня, что терпеть их стало невозможно.

Удвоившийся с начала полномасштабного вторжения России в Украину бюджет на оборону и безопасность перевалил за 7 % ВВП[407]. Каждый третий бюджетный рубль шел на войну[408] — это только прямые расходы Минобороны. А были еще непрямые субсидии из региональных бюджетов, выплаты контрактникам, отчисления в фонды поддержки участников СВО и их семей и многое другое.

Военные расходы не только двигали вперед цифры экономического роста. Война стала важным механизмом перераспределения материальных благ внутри России: реальные доходы росли как среди обеспеченных москвичей, так и среди рабочих в бедных регионах страны; подогреваемые войной заработные платы, а также выплаты по ранению и смерти военнослужащих существенно улучшили благосостояние россиян. Техничная работа правительства играла здесь важную роль, при этом премьер не присваивал лавры себе. Стратегией Мишустина стала молчаливая, но техничная работа: исполнение социальной политики, распределение субсидий, организация параллельного импорта, оформление сотен подзаконных актов, регулирующих новую экономическую реальность, помощь бизнесу в решении вопросов, связанных с санкциями. «Идеальное технократическое правительство, никакой самостоятельной повестки, сплошной бюрократический раж и нормативные документы».

Но у скорости есть и обратная сторона: «Очень высокая неряшливость в решениях правительства: выпускают решения и тут же начинают их многократно править, исправляя очевидные ляпы. Такого стиля раньше не было. Была какая-то культура производства».

Перед новым министром обороны поставили задачу повысить эффективность военной экономики, но при этом не разорить страну. Белоусов в этом смысле казался идеальным кандидатом. Грамотный экономист, государственник, не замеченный в коррупции, характеризовали его журналисты и наблюдатели. Кроме того, Белоусов — человек воцерковленный. «Россия должна стать хранительницей традиций христианской цивилизации. Эпоха же глобализма закончилась», — говорил он в одном из интервью[409]. Свой 60-летний юбилей он праздновал в трапезной Донского монастыря в Москве (и церковный хор, между прочим, среди других вещей исполнял «Мы ждем перемен» Виктора Цоя).

Белоусов всегда был сторонником государственной промышленной политики, торговых защитных барьеров, уравнивающих налогов для бизнеса, регулирования цен при необходимости и активного государственного инвестирования в главные секторы экономики. Такую политику он пытался продвигать, работая министром экономики, а позже — помощником президента. «А еще он до собачьих соплей предан Путину и никогда не станет перечить начальнику», — говорил его знакомый.

В помощь Белоусову Путин отправил свою двоюродную племянницу Анну Цивилеву, а ее супруг, бывший губернатор угольного Кузбасса, переехал в кресло министра энергетики. У Анны есть родной брат, Михаил Путин, который в 2018 году был назначен заместителем председателя «Газпрома»[410].

Так впервые за четверть века родственники Путина получили высокие назначения в исполнительной власти.

До прихода Путина к власти семья Цивилевых жила скромно, но в 2012 году друг президента Геннадий Тимченко продал им долю в компании «Колмар» за символическую цену, а впоследствии «Колмар» стал принадлежать им целиком[411]. С тех пор компания получила более 11 миллиардов рублей господдержки, а родство с президентом помогло Цивилеву не только построить успешный бизнес, но и избежать претензий властей после взрыва на шахте «Листвяжная», в результате которого в 2021 году погиб 51 человек.

Назначение Цивилевой — знаковое во многих аспектах. Во-первых, появление родственников Путина в исполнительной власти ознаменовало конец президентской нейтральности. Путин до этого старался избегать прямого непотизма в управлении, чтобы сохранять свои опции открытыми и не быть в прямом смысле заинтересованным лицом в межэлитном арбитраже.

Во-вторых, он назначил родственницу на сектор, который важен и для него самого. За два года войны существенную часть времени в графике президента стало занимать взаимодействие с военными, буквально микроменеджмент боевых действий.

Кроме того, Путин любил общаться с простыми военнослужащими. Они смотрели на президента полными страха и обожания глазами, робея перед его статусом, слушали без зевоты длиннющие экскурсы в историю и международные отношения, охотно смеялись гаражным шуточкам. Когда президент говорил об участниках СВО как о «новой элите», он не шутил — с ними Путину было комфортно, он не чувствовал от них угрозы. Еще один важный фактор: за карьерный лифт из военных в управленцы эти люди лояльны лично президенту, а не сотрудникам его администрации.

Впрочем, в управление тех отраслей, где требовались эффективность и знания, бывших свошников никто допускать не собирался. Чтобы случайные люди не пролезли, Кириенко создал программу «Время героев» (идея, конечно же, Путина), через которую будущие претенденты на госдолжности должны проходить без гарантий последующего трудоустройства на госслужбу.

На фоне постоянных напоминаний Путина о «военной элите» вчерашние технократы, отмалчивающиеся насчет геополитического противостояния с Западом, оказались вынуждены перенимать и усиленно демонстрировать патриотическую риторику. Ее отсутствие могло в будущем стоить им должности.

Президент и сейчас предпочитает видеть в своей команде не просто эффективных администраторов, а единомышленников — тех, кто разделяет его исторические обиды, демонстрирует лояльность, презирает Запад и безоговорочно поддерживает войну с Украиной. Открытая демонстрация «патриотизма» не гарантирует продвижения по службе, но оказывается обязательным условием для сохранения статуса в системе, выстроенной на лояльности.

Возможностей отмолчаться становилось все меньше. Наоборот, система будто выталкивала нобилей из зоны тишины и относительного комфорта, как пробку из бутылки. Губернаторы и госменеджеры были вынуждены заводить себе советников «из бывших свошников», придумывая им функции по идеологической работе. На бытовом уровне нобилитет перестал ворчать по поводу «уроков мужества» и «разговоров о важном» в школах.

Идеологическую слабость государство компенсировало усилением репрессивных механизмов, в том числе и в отношении лояльных нобилей. Количество дел, связанных с переделом собственности, росло: прокуратура активно выдвигала все новые и новые основания для ее изъятия и делает это до сир пор[412].

Цензура стала нормой. Все независимые СМИ были заблокированы. Критиков режима объявили иностранными агентами и грозили им конфискацией имущества. Протестные акции оказались фактически запрещены.

Силовой подход подразумевает криминализацию любого девиантного поведения. А с учетом проделанной моральной карьеры девиантной становится любая оппозиция государству, даже в повседневных и на первый взгляд аполитичных ситуациях. При этом уровень бытового страха растет — все чаще поводом для преследования становится донос. Путин и его режим все меньше готов терпеть отклонения даже в тех слоях общества, на которые он традиционно опирался.

Власть все активнее вмешивалась в частную жизнь, вычищая публичное пространство от всего, что не вписывалось в новый патриотический