Я не чёртик! - Юлия Александровна Лавряшина

Розочка неслась рядом с ней. От воды шерсть ее потемнела и обвисла, хоть собака и встряхнулась уже несколько раз, от души разметав брызги. Теперь она виделась Зинке совсем другой: не дурашливой псиной, улыбающейся каждому встречному, а настоящей героиней, спасающей малышей. Насчет взрослых она не была уверена, хотя ее маму Розочке точно хватило бы сил вытащить из воды.

«Нет-нет, – торопливо произнесла девочка про себя. – Мама никогда не окажется в реке. Да она плавает, как дельфин! Сама спасет кого хочешь… Только бы она была дома!»

И мама не подвела. Даже дверь оказалась открыта, как Зинка и надеялась. Они запирали ее только на ночь, ведь поселок был огорожен и охранялся. А соседей разве стоит бояться?

– Живем как при коммунизме! – Ее бабушка почему-то усмехалась, произнося эти слова. – Жаль, мой красавец недолго здесь пожил…

Зинка не сразу сообразила, что «красавец» – это дедушка, который на фотографиях казался похожим на Шрека – толстым и лысым. Неужели бабушке он виделся другим?

Взлетев на высокое, из семи ступенек, крыльцо, Зинка распахнула дверь и мотнула головой:

– Заноси!

Розочка застенчиво остановилась внизу, но девочка махнула ей рукой:

– Заходи давай! Тебе тоже надо погреться.

И ворвавшись за ними следом, закричала во все горло:

– Мама! Иди скорей!

Лестница ожила быстрыми шагами – мама бежала со второго этажа. Ее смуглое лицо показалось Зинке побелевшим, и девочка затараторила, чтобы успокоить маму:

– Нет-нет! Все хорошо. Мы спасли его. Розочка спасла.

– Господи, кого?! – Губы у мамы тоже побледнели и еле шевелились.

Валерка выступил вперед:

– Вот. Малыш чуть не утонул. Моя собака его вытащила. Здрасте…

Едва кивнув, мама осторожно приняла ребенка и быстро побежала с ним наверх. С лестницы донесся ее голос, уже вернувший силу:

– Быстро напейтесь горячего чая! Малышу и собаке подогрейте молока. Только немного, чтобы теплое было!

– Она знает, что делать? – пробормотал Валерка.

Зинка снисходительно улыбнулась:

– Еще бы ей не знать. Она же врач. Терапевт.

– О! Тогда все в порядке, – окончательно успокоился он и посмотрел вниз. – Чем лапы протереть?

– Тебе или собаке? – хихикнула Зинка.

* * *

«А солнце опять проснулось раньше меня… И что ты думаешь? Его снова кто-то перетащил на другую сторону луга! Хоть всю ночь не спи, чтобы заметить, кто же таким занимается?

И тут я прямо подпрыгнул, вспомнив, как просыпался ночью. Какой-то скрип меня разбудил. Очень противный и громкий, я прямо чуть не оглох… Но это он таким показался потому, что я еще не проснулся. А потом я разобрал, что это вовсе не скрип, а песня. Странная, конечно…

– Дрр-дрр-дрр!

Но если прислушаться – а я прислушался! – то начинаешь понимать, о чем она:

Любовь моя, приди скорей!

Зову тебя среди полей,

Ищу тебя в густых лугах,

Я по тебе вздыхаю: “Ах!”

Зову… Уж близится рассвет.

Тебя, любимая, все нет…

Эти слова окутали меня грустью. И до того мне жалко стало певца, который так тоскует, что я сразу же уснул…

А утром вспомнил про него и спросил у мамы:

– Кто это пел ночью?

Она в этот момент червячка из земли тянула, но от удивления клюв раскрыла. И червяк тут же просочился назад в дырочку, а мама уставилась на меня. Глаза не круглые, как у нас, птенчиков, а вытянутые, очень красивые. Но от удивления они округлились.

– Ты слышал?

– И запомнил! – похвастался я.

Только спеть у меня не получилось, голоса не хватило. А мама сказала:

– Это пел взрослый коростель. Тебе эта песня в будущем пригодится, когда вырастешь и начнешь искать себе пару.

– А он нашел? – спросил я про коростеля.

Мама почему-то отозвалась не сразу, и я уже чуть не забыл, о чем спросил. В этот момент мимо меня такой вкусный жук пробегал, что я сразу же есть захотел. И проглотил его! Позавтракал.

И тут мама говорит:

– Нашел. И не один раз. Этот коростель – твой папа.

– Как папа?! – Я так и сел на сухую кочку. – Так он тебя звал? А почему ты не пошла? Он же так страдает…

Но мама гордо вытянула шею:

– Когда-то он и мне эту песню пел. Но сейчас не меня звал… У коростелей так принято: пока одна самка высиживает яйца, самец начинает искать новую пару. Я осталась с вами, моими малышами, а папа…»

Наверное, бабушка читала бы и дальше, но Зинкина мама вдруг встала и вышла из комнаты. Так быстро, будто еле сдерживалась, – то ли расхохотаться собиралась, то ли расплакаться…

Зинку это не особенно удивило. И почему сказка такой грустной сложилась, она тоже понимала и вопросов не задавала.

– Эта тема закрыта, – объявила им бабушка, когда они только приехали к ней.

И больше никто из них о папе не вспоминал… А коростель напомнил.

Антошка высунулся из-под одеяла и захлопал по тетради ладошкой:

– Цитай! Цитай!

Пальчики у него были совсем маленькими и пухлыми – игрушечными! Или «целовальными», как сказала мама. А возле каждого пальца виднелась крошечная ямка. Почему-то когда Зинка просто брала его ручку и смотрела на эти ямочки, ей хотелось улыбаться. И она себе не отказывала!

– Ты его отогрела своей улыбкой, – шепнула Зинке мама, когда Антошка (Тоса – как он себя назвал, похлопав по груди) начал стаскивать все, во что его закутали. А вырвавшись из плена пледов и платков, вдруг обхватил Зинку за шею! Ей даже неловко стало перед Валеркой: не она же спасла Тошку и не она тащила на руках, мокрого, от самой реки…

Но Валера вроде не обиделся. У него самого начинали сиять глаза, когда Зинка улыбалась ему. И она впервые поверила, что, может, у нее и вправду какая-то особенная улыбка? Мама же врать не будет?

Белесые, как одуванчик, волосики Антошки уже просохли и топорщились в разные стороны. А глазки были такими ясными, что бабушка озадаченно пробормотала, взглянув в них:

– Не заболел. Чудо какое-то, а не ребенок…

Она почти не спускала Антошку с рук, особенно поначалу, когда ему надо было отогреться, а бабушка была самой теплой и мягкой из них. Но пока она читала продолжение сказки, малыша уложили на диван (мама была уверена, что он уснет, и ошиблась!), а Зинка, Розочка и Валерка втроем устроились на ковре. Правда, Валера не решился разлечься при Зинкиной маме, а девочки растянулись на пузе, слушая сказку. Только мама сидела на краешке дивана, на который уложили Антошку.

– Цитай, буся! – так он звал бабушку,