Я не чёртик! - Юлия Александровна Лавряшина

– Я больше не буду для вас с мамой единственной, – ее голос дрогнул и плаксиво сорвался.

Мягко притянув, Зоя Михайловна обняла внучку и покачала, как маленькую:

– Что ты? Что ты, моя крошечка? То место в сердце твоей мамы, которое отдано тебе, не займет никто никогда… И то же самое с моим сердцем. Даже если мы полюбим этого малыша как родного, он никогда не вытеснит тебя. Человеческое сердце способно вместить много любви… Оно создано так умно, что может расширяться беспредельно. Хотя полюбить все человечество было под силу лишь одному…

И Зинка догадалась, о ком говорит бабушка. Она посмотрела на небо сквозь неплотно задернутые занавески: на черной полоске покачивалась маленькая звездочка.

* * *

«И как это я вдруг стал большим?!

Еще вчера походил на черненькую мышку, а сегодня весь мой пух куда-то исчез. Я вытянулся и начал походить на маму (папу я ведь так и не увидел!). Только летать пока не могу – перья на крылышках еще не выросли. Я лишь хлопаю ими, но от земли не отрываюсь.

– Ну что, хлопун, – мама взглянула на меня как-то печально, – пришла пора начинать тебе самостоятельную жизнь.

– Как это? – растерялся я.

– Скоро ты станешь совсем взрослым, и осенью вместе с другими коростелями отправишься в Африку.

Она рассказывала мне о перелетах в Африку, поэтому я не очень удивился. Но испугался… Я? В Африку?!

– Но мои крылышки…

Но мама строго поправила:

– Это уже не крылышки, а крылья. Кори, не бойся. Мы все через это прошли. Теперь ты будешь жить отдельно.

– Но почему?! – вскрикнул я. – Я тебе мешаю? Я же сам добываю корм, тебе не приходится искать мне пищу. Почему я не могу просто быть рядом с тобой?

Мне нисколько не хотелось уходить от мамы! С ней спокойно и тепло. От того, что я чуть не расплакался, она дрогнула и опустила мне на спину такое родное крыло.

– Мы все должны следовать законам природы, – вздохнула она. – До путешествия в Африку я обязана принести еще потомство.

Я так и шарахнулся от нее:

– У тебя будут другие птенцы?! А как же я? Разве не я твой единственный птенчик?

– Ты был моим единственным птенчиком. – Она прижалась головой к моей шее. – И навсегда останешься в моем сердце… Но время идет. Ты больше не птенец, а почти взрослый коростель. Ты не можешь вечно жить с мамой.

– Почему не могу? Очень даже могу! Если ты меня больше не любишь, так и скажи!

Отстранившись, мама долго, удивленно смотрела на меня. Потом пробормотала:

– Сколько у меня было птенцов, но ты первым завел такой разговор. Ты особенный, Кори. Наверное, у тебя и вправду должна быть своя судьба. Не такая, как у всех коростелей.

– Значит, мне можно остаться с тобой? – обрадовался я.

– Пока ты сам этого хочешь, – прошептала она.

И я почувствовал себя самой счастливой птицей на свете!

Мы сидели с мамой на нашем любимом заливном лугу. Вокруг шептались сочные травы, унизанные мелкими капельками росы. Из-за леса медленно выползало солнце. Скоро оно высушит и траву, и мои новые перышки, но мне был приятен этот час прохлады. А больше всего нравилось, что не придется уходить от мамы! Мы всегда будем с нею вместе.

– Кори, беги! – вдруг истошно выкрикнула мама и рванулась в сторону.

Оторвавшись от земли, она тяжело полетела над лугом, а я в тот же миг увидел собаку. У нее была огромная жадная пасть и длинные клыки, готовые вонзиться в мое горло. Но я метнулся прочь и помчался со всех ног, петляя и поворачивая то в одну сторону, то в другую.

– Ральф, гони ее, гони! – донесся крик человека.

Он говорил обо мне? Но я не “она”, а “он”. Хотя откуда это знать охотнику?

Травы внезапно стали острыми, они хлестали меня, но я не вскрикивал от боли и не останавливался. Наверное, я оббежал большой круг и сам не понял этого, но внезапно снова увидел охотничьего пса. И замер, тяжело дыша. В глазах у меня помутилось: Ральф бежал к хозяину, неся в зубах… коростеля. Я даже не сразу понял, что это моя мама. Ее пестрое тело обвисло в зубах собаки, а голова безвольно болталась на длинной шее. Никогда я не видел ее такой, поэтому в первый момент подумал: “Здесь был еще один коростель?” Но мама предупредила бы об этом, она всегда чуяла сородичей.

Никого здесь не было, кроме нас с ней. А теперь остался только я.

“Почему она не улетела? Она же могла улететь! Собака не поймала бы ее в воздухе! Почему она летела так низко?” – Мое сердце колотилось, выталкивая все новые вопросы.

А ответ оказался один: мама уводила собаку за собой. От меня подальше. Потому что она все равно оставалась моей мамой, хоть я и вырос… А я был ее единственным птенчиком.

Солнце уже поднялось высоко, когда я очнулся и понял, что мне больше нечего делать на этом лугу. Мы любили эти красивые, сочные травы, а они оказались для мамы смертельной ловушкой. Я не хотел их больше видеть. Мама погибла здесь. Из-за меня… Она всегда была начеку и задолго заметила бы приближение собаки, если б я не отвлек ее разговором и своим нытьем. Ей хотелось, чтобы я стал взрослым и самостоятельным, а мне это не удалось.

Впервые мне было так одиноко, что коченели крылья, хотя день оставался жарким. И я побежал. У меня не было ни плана, ни цели, я просто бежал, чтобы уйти подальше. Куда-нибудь…

Я пересек небольшой лес, миновал красивое озеро, из которого напился вдоволь, и побежал дальше».

* * *

– Ну ни фига себе, – выдохнул Валерка, дочитав новую главу. – И это детская сказка?! Да малыши обревутся!

У Зинки все так и вскипело в душе. Вроде Валерка и не обидел ее бабушку, но она бросилась на защиту:

– И что? Детям надо учиться жалеть не только себя. Можно подумать, ты над «Русалочкой» не плакал!

– Нет, – удивленно отозвался он. – Да я вообще ее не читал.

– Не читал Андерсена?!

Если бы Зинка сидела на чем-нибудь, точно свалилась бы от удивления. Но они с Валеркой валялись на искусственной траве спортивной площадки, где только что гоняли мяч. Валерка сначала осторожничал и боялся толкнуть ее, но Зинка ни разу не пискнула