Я не чёртик! - Юлия Александровна Лавряшина

Пытаясь подражать птичьему голосу, она продолжила:

«– Я осталась с вами, моими малышами, а папа начал новую жизнь. Обижаться не на что, таков закон природы.

Только мне такой закон совсем не понравился. Как же так? Звал-звал маму, а теперь другую зовет? Разве мама стала хуже от того, что у нее появились птенчики? Вон какие красивые у нее глаза и длинная шея… Или мы ему не понравились еще в яйцах? Сквозь скорлупу разглядел, какие мы чертенята, поэтому и сбежал?

И я решил, что когда вырасту и найду свою любимую, то останусь с ней на всю жизнь. Так и будет!

Я сказал об этом маме, и она нежно прижала меня крылом:

– Тебе надо было родиться орлом, Кори… Из тебя вышел бы настоящий царь птиц.

Ого! О таком я и не думал. Да ведь уже ничего не изменишь, раз я вылупился коростеленком! Орла из меня не выйдет. Разве что в душе…

Но до этого еще далеко. Я только дня через четыре начну самостоятельную жизнь, так мама сказала. А она заведет себе других птенчиков. Не сразу, конечно, их сначала надо высиживать в гнезде. Когда они вылупятся, то будут такими черными пушистиками, как я сейчас. А я к тому времени вырасту и стану взрослым коростелем с настоящими перьями на крыльях! И мама, наверное, не узнает меня при встрече…»

Антошка заревел так внезапно и громко, что Зинка подскочила, уронив тетрадь. Его крошечный ротик превратился в глубокую пещеру, из которой вырывалось горе – самое безутешное. А глаз не было вообще, вместо них из-под коротеньких ресниц лились слезы. Он кричал от боли, комкая ручками голубой плед, а Зинка задохнулась, глядя на него. Ей показалось, что у нее вот-вот разорвется сердце.

Так и случилось бы, если б мама не вбежала в комнату и не схватила малыша на руки.

– Что такое? Что? – испуганно спрашивала она, прижимая Антошку, а он продолжал кричать, и Зинка вдруг поняла: его горе слишком велико – не выразить словами. Не хватит их…

У ее мамы тоже никак не получалось его утешить, и Зинка уже со страхом подумала, что мальчик будет кричать так всю ночь и в конце концов потеряет голос… Но тут со вздохом поднялась Розочка. Она подошла к маме и ткнулась носом в голую коленку малыша. Потом лизнула ее широким языком, и Антошка мгновенно затих. Открыв зареванные глаза, он уставился на собаку, продолжая судорожно всхлипывать и подергиваться всем телом. Но больше не кричал.

Зинка даже дышать перестала, чтобы не спугнуть его… А Розочка принялась деловито вылизывать крошечные пальчики-грибочки на ножках. И Антошка вдруг… рассмеялся! Поджимая пальцы, он хихикал, глядя на собаку, и обнимал Зинкину маму за шею.

– Хорошая собака, – прошептал Валерка.

И Зинка с мамой отозвались двойным эхом:

– Хорошая собака!

– Абака, – подтвердил Тошка.

И свесился, чтобы дотянуться ладошкой до солнечного Розочкиного лба. Тогда мама присела, не выпуская его из объятий, и малыш бесстрашно сжал большую собачью морду обеими руками. А Розочка улыбнулась ему.

* * *

На ночь мама уложила Антошку вместе с собой, чтобы следить за его температурой. Зинке стало немного обидно, ведь ей-то давно было положено спать отдельно – с тех пор, как мама перестала кормить ее молоком. Этого времени девочка даже не помнила.

Но Зина понимала, что мама поступает правильно: за Тошкой нужно было понаблюдать. Раз уж он ухитрился свалиться в реку, за ним нужен глаз да глаз! Зинка слышала, как мама звонила в полицию и уговаривала их позволить ей оставить мальчика до утра.

– Я – доктор, – заявила она таким тоном, какого Зинка и не слышала. – И заявляю, как профессионал, что сейчас ребенок должен оставаться в комфортной среде. Он только пришел в себя, не надо трогать его. Разумеется, когда найдутся родители, они смогут сразу же забрать его.

Не все в маминых словах было правдой, и Зинке стало слегка не по себе, когда она поняла это. Раньше ее мама действительно работала врачом, но очень недолго. А потом они с папой открыли детское кафе «Кальмарчик», и мама начала там готовить разную вкуснятину. Зинка больше всего любила крошечные пирожные со взбитыми сливками, которые мама назвала «Жемчужины». Все говорили, что они тают на языке… И ничуть не преувеличивали!

Екатерина Александровна, как звали Зинкину маму, никогда не называла себя поварихой, хотя так оно и было. Но незнакомым она представлялась:

– Хозяйка кафе.

И Зина соглашалась: это звучит лучше. И тоже говорила о маме именно так, и все, наверное, думали, что она владеет «Кальмарчиком», хотя на самом деле кафе принадлежало папе. Зинка не спрашивала, почему так получилось. Да и какая разница? Все равно кафе не увезешь с собой… Оно осталось папе вместо них.

Но все это никак не меняло того, что врачом ее мама не работала уже очень давно. Значит, обманула полицию, и лучше было Зинке этого не слышать. Правда, особого возмущения девочка не испытывала – понимала же, почему мама говорит именно так.

Конечно, врать вообще нехорошо, особенно если пытаешься скрыть какую-нибудь пакость, которую сотворил. Или свалить вину на другого – это вообще подло… Но Зинка уже давно поняла, что есть в жизни такие моменты, когда правда всем навредит больше, чем ложь. И зачем она тогда нужна?

Вот хоть сейчас: если б мама не назвалась врачом, Антошку могли бы утащить на ночь глядя… И где бы он ночевал? Кто за ним следил бы? Может, плакал бы до утра… И тогда температура точно взлетела бы до небес! Разве правда того стоит?

Поэтому маме Зинка не сказала ни слова. Пусть думает, что она ничего не слышала. А полиция спорить и доискиваться правды не стала: их вполне устроило, что малыш под присмотром и не придется самим с ним возиться. Ночь за окном, куда его денешь, если родители не объявятся немедленно?

– Почему они не следили за ним? – проворчала Зинка и отбросила одеяло.

Ее вдруг бросило в жар: а если Тошкины родители какие-нибудь пьяницы? И он сам убежал от них куда глаза глядят… Полиция вернет его домой, а он удерет снова!

Уложив поудобнее больную ногу, Зинка уселась на диване, где спала с тех пор, как они переехали к бабушке, и включила телефон. Нет, она помнила, конечно, что мама велела отключать его на ночь. Но ей нужно было срочно поговорить с Валеркой, а как это