Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Нынче у Ильи и напарника, будущего соседа по коттеджу Виктора, праздник: им подвезли наконец-то балки перекрытия на широкие двери зальных комнат. Железобетонные, без малого двухметровые, «карандаши» тяжелы даже и для двоих, поэтому мужики кликнули ребят из строящегося рядом дома, чтобы те подсобили забросить балки на место, разместить над дверными проёмами. Соорудили прочный настил из трёх деревянных «козликов» и толстых неошкурённых плах, поднесли к нему с лоджии первую перемычку, дружно подняли на настил, взобрались туда и вчетвером аккуратно уложили более чем стодвадцатикилограммовый «карандаш» на раствор поверх шлакоблоков.

Времени на это ушло немало – около часа, мужики подустали и водрузить вторую балку перекрытия решили завтра, ближе к вечеру, когда все соберутся после смены. А перемычку оставили лежать на просторной плите лоджии второй квартиры.

Утром Альков съездил в город, записал очередную радиопередачу, оставил её в студии, чтобы дежурные вечером пустили в эфир, а сам на крыльях помчался на стройку, предвкушая чудные часы возведения собственного жилья. Дом их располагался во втором ряду от шоссейной дороги, рассекающей горняцкий посёлок. Илья легко перебежал по дощатому мостику через ручеёк и по укатанному погрузчиками участку подошёл к коттеджу.

Сердце оборвалось, лишь только глянул на пустую лоджию на первом этаже, где вечером они оставили балку – её на месте не оказалось. Кровь закипела в висках, в глазах потемнело. Альков огляделся. За ручьём, у шоссе, наискосок от их коттеджа возвышалась пара таких же недостроенных домов.

Не раздумывая, Илья скорым шагом направился туда, правда, прямиком не пройти – мешает огород и частный одноэтажный дом, но и обежать вокруг эту преграду не составило труда, когда от злости и обиды мышцы, как стальные пружины, а мозг едва ли не плавился от настигшей несправедливости.

«А, вот ты где, голубушка!» – чуть не воскликнул от радости Илья, увидев на полу такой же неогороженной лоджии их лежащую балку. Он с легкостью вспрыгнул с откоса на балкон; глазами, в которых еще не унялась ярость, окинул обе комнаты и дальний коридор, ища будущих хозяев этого коттеджа.

– Дима! Вова! Где вы прячетесь? Выходи! – В предчувствии драки кулаки у Алькова, как это обычно бывало, твердели, наливаясь силой. – Что ж вы не по-людски-то делаете? Не по-соседски? А нам ведь рядом жить!

Но дверные и оконные проёмы, как и шлакоблочные простенки, сумрачно помалкивали.

– Тогда я пошёл. А эту вещицу забираю с собой. – Илья хоть и чуток успокоился, но драчливости и куража всё еще не растерял. Он сдвинул балку на край плиты, спрыгнул вниз, подсел и принял её на плечо. Крякнул от тяжести, но распрямился и, развернув железобетонную перемычку так, чтобы она легла на оба плеча, для удержания этой громадины забросил сзади руки на неё.

И пошёл, тяжело ступая по асфальту, навстречу едущим автомобилям, которые теперь, хоть и не переставали сигналить, но, чтобы не сбить, вынуждены были объезжать этого, перегородившего полдороги, прущего вперёд бугая. Вскоре Илья свернул с шоссе, переступил по скрипящему от давления на него мостику и, медленно сгибаясь от неимоверной тяжести на плечи и спину, подошёл к пустой лоджии.

Напрягшись из последних сил, присел перед ней так, чтобы один конец перемычки лёг на балконную плиту, и тогда Альков, перебирая руками полегчавшую балку, освободился из-под неё и уложил второй конец на пол. Только после этого он с облегчением выдохнул, выпрямился и поднял счастливые глаза вверх.

И тут же невольно пошатнулся, опять присел и… неожиданно расхохотался, да так громко и раскатисто, что вчерашние помощники, ребята из соседнего коттеджа, высунули головы из оконных проёмов и крикнули:

– Илюша, с тобой всё в порядке?

– Всё, мужики-и… ха-ха-кхе! В норме! Лучше идите-ка… хха – ха- кхе! Сюда ко мне! Похохочем вместе!

– Ну и что здесь такого смешного, что ты, как медведь, ревёшь на всю улицу? – начал сосед Коля, по жизни человек обстоятельный и серьёзный, со своеобразным чувством юмора – смеяться, да и то через раз, в те моменты, когда другие уже отсмеялись. – Мы видели с Иваном, как ты непонятно зачем корячил эту тяжеленную балку откуда-то один, еще поговорили, что ты, мол, того, рехнулся малость. А теперь вот хохочешь ни с того ни с сего. Может, врача позвать?

– Вы гляньте на дверную перегородку в зале?

– Перегородка как перегородка. Мы сегодня в обед эту балку закинули. Витя пораньше отпросился с шахты, а мы выходные, вот и сварганили, а чего тянуть-то? На днях штукатуры зайдут к вам и к нам.

– Да я не о том! Вы, наверное, еще такого дурака, как я, не встречали. Нет бы посмотреть вокруг, а я всего-то – не нашёл на месте вчерашнюю перемычку и попёр рыскать по стройке! Хорошо, хоть Димы с Володей не оказалось на доме, а то бы точно разодрался с ними. – Илья перевёл дыхание, покачал головой и с весёлым отчаяньем выдохнул: – Но назад эту махину я не поволоку – выдохся весь. Пойду искать погрузчик. Вот наворотил делов!

– Найдёшь, зови. Мы поможем закинуть в ковш.

– Добро, мужики.

Долго потом ребята подтрунивали над Ильёй, предлагая на спор то вывернуть забетоненный рельс, то распрямить согнутую шахтовую гранёную штангу. Альков лишь добродушно отшучивался: всё, дескать, сдулся я, всю-то свою силушку израсходовал на эту треклятую перемычку!

Но как подмечено в народе: «всю-то – да не всю…». Примерно через месяц после этого рассмешившего стройку случая идущий в очередной отпуск Виктор, по старому горняцкому обычаю, решил проставиться. Закупил пару бутылок водки, колбаски, свежей зелени и хлеба; накрыли дастархан, пригласили соседей, выпили, закусили, поздравили и разъехались по домам.

Идя от автобусной остановки к подъезду материнской квартиры, где в одной из комнат они с семьёй и обитали, подвыпивший Илья мурлыкал какой-то мотивчик, предвкушая скорый сытный ужин. Мать наверняка сварила свой отменный борщ со свежими овощами из собственного огорода, а жена по дороге с работы купила высокую, с поджаристой корочкой булку пшеничного хлеба. «Заправлю сметанкой, от души поперчу…» – мечтал Илья, переступая порог квартиры. Так всё и оказалось: и наваристый борщ, и пористые ломти свежего хлеба. Но только он погрузил расписную деревянную ложку в похлёбку и уже намеревался поднести её, полную, ко рту, как жена, сидевшая напротив на табурете, сначала принялась внимательно и подозрительно разглядывать Алькова и тут же приблизила своё лицо к нему и резко втянула воздух в себя.

– Нина Алексеевна, тётя Нина! – раздражённо крикнула она в прихожую. Мамой, матерью, как это было принято