Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

сразу приободрился Илья. – Давай пройдём в спальню, вроде как ни при чём, посидеть на диване, пока мама деток усыпляет. Ты только тару захвати, чтоб было чем, а я мигом опростаю, комар носа не подточит…

Теперь уже жена вздохнула и, махнув красивой рукой, поднялась с табурета:

– Ладно, пойдём уж, бедолага ты мой изработанный!

Сказано – сделано. Только успела Татьяна отнести на кухню и сполоснуть пустую кружку и вернуться к мужу на диван, как из зала показалась Нина Алексеевна и, сказав, что внучки, мол, спят, пойду-ка приготовить чего на завтрак, ушла.

– Как думаешь, мать не уловила?

– Вряд ли. Я ведь как стёклышко.

– Оно и видно, глазки-то заблестели!

– Брось выдумывать…

– Ты бы, Илюша, тоже спать шёл, а я матери помогу.

– Что-то не хочется. Можно я здесь, на диванчике, полежу, тебя подожду?

– Только ты не того… – Татьяна быстро посмотрела на мужа. – Не ныряй больше в бадью.

– Да ты что говоришь?! – осмелел Илья, кидая шёлковый пуфик в изголовье и забрасывая ноги на диван. – Завтра же на работу.

Жена ушла. Альков какое-то время полежал, понежился, мысли свои возвышенные послушал, да и потихоньку привстал, неслышно прошуршал к комоду, беззвучно открыл ящичек, достал расписную кружку и на цыпочках пробрался в кладовку.

Когда Татьяна с матерью заглянули в спальню, Илья по-прежнему лежал на диване, только теперь он смотрел какую-то передачу по телевизору.

– Пойдём, Илюша, к себе, Нине Алексеевне рано вставать.

– Да, любимая, я готов. – Альков собрался с духом и встал, его неожиданно качнуло, но на ногах удержался, даже попробовал пошутить: – Видите, как умотался, пола не чую! – А про себя, хоть и хмельно, резануло: «Спалюсь ведь, как пить дать – спалюсь!»

Однако ни мать, ни жена никак не среагировали на его заметное покачивание, а на невольную и двусмысленную проговорку «я готов» и вовсе не обратили внимания. Или просто сделали вид, что всё в норме. Лишь один раз Илья перехватил их быстрые испытывающие взгляды, вроде бы мельком брошенные женщинами друг на друга и хоть был хмельной, но успел прочитать в глазах жены и матери одинаковую опаску: а вдруг да раскроется их минутная слабость? И потому они, даже если и увидели, что Илья нетрезв, но сказать об этом вслух – это выдать себя с головой. Ведь каждая думала, что это только она одна налила ему настойки. А у Ильи, несмотря на то что был уже изрядно пьяненьким, хватило силы воли сказать уверенно и без задержки «спокойной ночи» и, шатаясь, уйти в темноту зала на свою раскладушку.

По обыкновению, утром после очередной выпивки Илье на кухне во время завтрака случалась жёсткая проработка, причём мать и жена, которые в будние дни бывало, что и поругивались, здесь наседали на парня единым фронтом. Он почти всегда отмалчивался да лишь изредка виновато поддакивал.

А в этот раз и завтрак был отменный, и чай ароматный, а главное, ни словечка о вчерашнем. Победа была полной, но впредь повторять такое Илья не намеревался. Как бы не был он пьян, но настороженность и неловкое состояние самых близких людей, которых он мог запросто подставить и рассорить, крепко отложились в его памяти. И в дальнейшем он только добродушно посмеивался, вспоминая этот случай.

А вообще-то это у него от отца, тот, хоть и был с виду мужик простецкий, но по поздним и зрелым размышлениям, Илья давал смекалке и находчивости, его поступкам и действиям самую высокую оценку. Семь лет каторжных лагерей на Колыме, до этого несколько дерзких побегов из тюрьмы, куда он попал в 17 лет за уход с военного завода, чтобы сбежать на фронт и отомстить за погибшего под Москвой старшего брата; амнистия в середине пятидесятых, хотя до окончания срока оставалось еще тринадцать лет; словом, такой жёсткий жизненный опыт, груз которого даже если разделить на несколько человек, то не каждый бы и по отдельности смог вынести эту тяжесть. А отец жил себе и виду не показывал. Уже потом, когда его не стало, Илья иногда встречал в посёлке отцовых сослуживцев, и один из них, Вадим Горбатов, он сразу после армии устроился в горноспасательный взвод бойцом в отделение, командиром которого был отец, так вот Горбатов рассказывал любопытные истории. И теперь Альков нет-нет да и делился ими с друзьями.

Авария на рудничной дробилке, где в гигантских чугунных жерновах с немыслимым грохотом перемалывались огромные валуны и сколы, вывезенные БелАЗами из карьера. Рабочего, который следил за тем, как по мощной конвейерной ленте циклопические сколы двигались к жерновам и ломом, поправлял каменный поток и расталкивал небольшие заторы, затянуло на ленту. Как выяснилось впоследствии, рукав фуфайки у того был не застёгнут на пуговицу, болтающийся обшлаг по недосмотру попал между сколов, рабочего оторвало от пола и бросило на конвейер. Пока напарник добежал до рубильника, чтобы обесточить и остановить движение, тело было искромсано в жерновах. Наверху торчали только ноги в резиновых сапогах и нижняя часть туловища. Замершие жернова, куски руды, сама лента и железные борта обильно забрызганы кровью и лохмотьями окровавленной ватной одежды.

– Я совсем еще зелёный, только с месяц как работаю, да и остальным ребятам, как и мне, лет по двадцать с хвостиком, – рассказывал Вадим. – В полном снаряжении с носилками топчемся на площадке внизу, ждём команды от твоего отца, он вперёд нас прошёл на место аварии. Стоим, мандражируем, страшновато ведь. Но вот наверху показался Лукич, махнул рукой: несите, мол, носилки сюда. Мы с Булатом поднялись, а там всё в кровище, и полчеловека застряло в камнях. Ну, думаю, счас вывернет всего, даже руки задрожали. А идти надо… Отец твой глянул на нас и говорит: «Носилки оставьте, а ты, Булат, сбегай на боевую за брезентом, он в кабине за сиденьем, я захватил. Принесешь, спускайтесь вниз и ждите команды. Вам пока на это лучше не смотреть». Помню, Семён Лукич покачал головой: дескать, еще успеете привыкнуть… Всё сделал сам, один – и вытащил из валунов, и уложил все куски тела на носилки, и накрыл брезентом, а мы потом поднялись и унесли погибшего в машину. Да, Илья, батя у тебя был человек!

В другую встречу Вадим поведал еще об одном характерном случае, произошедшем в те годы. Под утро их дежурное отделение подняли по тревоге: в шахте горняк попал под обрушение кровли в забое, придавило крепко, но был жив. На-гора потерпевшего на носилках поднимали через штольню. Несли в паре: Вадим впереди, Лукич сзади. Вот уже забрезжил утренний свет в конце штольни,