Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Как-то Нина Алексеевна на день уехала по делам в город; у отца выходной, походил он по квартире, газетку почитал, повалялся на диване, да захотелось вдруг опрокинуть одну-другую рюмочку. Где-то же рядом должна быть самогоночка, ведь всего неделю тому прогнали, и тогда же он отнёс пустую флягу и все переходники в гараж… Та-ак, здесь нет – отец с сожалением прикрыл дверку серванта. Поищем в шифоньере и кладовочке… Тоже пусто. Неужели к соседке снесла? Ладно, это дело надо перекурить. Лукич прошёл на кухню, взял с подоконника пачку «Памира» и пепельницу, заправил сигарету в мундштук, присел за стол, затянулся, про себя усмехнулся: «Неужели нюх теряю? Ведь раньше ничего от меня не спрятать было… Старею». Отец покачал головой и, смиряясь с этим, по привычке скользнул взглядом по стоящим на газовой плите кастрюле и чайнику, накрахмаленным занавескам на окне и чуть приподнял глаза на те предметы, что покоились на холодильнике: прислонённый к стене расписанный махровыми пионами эмалированный поднос, а перед ним пузатый электрический самовар в окружении чайного фаянсового набора блюдец и чашек. Всё устоявшееся, всё, как всегда. Лукич пальцами вдавил окурок в пепельницу и уже собрался вставать с табурета и уходить в зал, как вдруг его озарило: «Самовар! Он же у нас скорее декоративный, всегда порожний, без воды… Так почему же краник в положении «закрыто»? И вот уже вожделенная струя первача звонко зажурчала на донышке подставленной чайной чашки…

6

Никогда бы прежде, до приезда в Москву, Илья не подумал, что в Первопрестольной воздух примерно такой же, как и в Петербурге: сырой и временами промозглый, до рези в глазах насыщенный автомобильными выхлопными газами и чадом промышленных труб, особенно на юго-востоке, где и находился жировой комбинат.

Вот и сегодня едва Альков вышел из дверей проходной и направился через дворы к метро «Текстильщики», как перехватило дыхание, запершило в горле, а глаза невольно заслезились. Хоть и была середина января, но снег под ногами постыло хлюпал и растекался. Грязновато-серое небо нависало лохмотьями над многоэтажками, обильно утыканными антеннами. Голые, изогнутые ветки каштанов, лип и тополей сиротливо подрагивали от порывов пробирающего до костей сырого ветра. Б-р-р!

А ведь на знакомых с детства и любимых цветных открытках с видами на Кремль и легендарную Красную площадь небо всегда золотисто-синее и солнечное; и всё так отчётливо и выпукло, что, кажется, можно рассмотреть и потрогать каждый огранённый булыжник брусчатки, отдельный кирпичик и зубчик высокой кремлёвской стены.

Илья расспрашивал у коренных москвичей, работающих в их бригаде, как такое могло случиться, что столица так засырела? Кто-то пожимал плечами и отмахивался – мол, климат как климат, в других местах еще хуже, и только Валера Субботин, которому через пару месяцев идти на пенсию, задумался на минутку, поддёрнул лямки на комбинезоне и невесело обронил:

– Водицы, Илюшенька, вокруг Москвы понапрудили столько, что теперь от испарений не продохнуть: Московское море, Клязьминское, Истринское, Пироговское водохранилища – это я навскидку, и похожих вокруг столицы – десятки, если не сотни. – Валерий грустно вздохнул: – Исковеркали природу, а она в долгу не привыкла оставаться, заболачивает низины лугов, те же водохранища застаиваются, зацветают; комарьё, мошка оттуда по всей Москве разлетается. Вековое равновесие, Илюшенька, нарушено, отсюда и вся эта сырость и промозглость.

Полупустой вагон метро, в который Илья успел вбежать за секунду до того, как с лязгом сомкнулись дверцы, весь обклеен полосками объявлений с крупно набранными словами и цифрами, наверное, для того чтобы все эти зазывалки можно было прочитывать, не поднимаясь с сиденья. Альков устроился на угловое место, прислонился плечом к поблескивающей стойке и прислушался к мелодичному и убаюкивающему перестуку колёс. Почему-то вспомнилась недавняя поездка домой проведать жену и родню. Тогда, в канун Нового года, он несколько отгулов присовокупил к праздничным дням, и получилось прокатиться в тёплом и уютном поезде туда и обратно да и дома побыть с пяток деньков.

На обратном пути в Екатеринбурге в соседи в плацкартное купе к Алькову подсели женщина и паренёк лет тринадцати. Как обыкновенно случается в дороге, разговорились. Ничем не примечательная женщина средних лет оказалась бывшей преподавательницей одной из музыкальных школ уральской столицы. Бывшей – потому что сейчас они с сыном ехали до Москвы, чтобы там сесть на международный самолёт и навсегда улететь в Канаду. На осторожные вопросы Алькова, что же побудило их покинуть Родину, женщина отвечала уклончиво и неохотно: дескать, заработки здесь небольшие, перспектив никаких, а там, может, что и получится.

Что ж, каждый волен в выборе своём, и Альков, переменив тему, поинтересовался о достопримечательностях Екатеринбурга, о той особенной изюминке, что есть почти в каждом из российских городов, тем более, когда они старинные и с традицией. В ответ женщина невольно передёрнула худенькими плечами в светлой шерстяной кофте, пробормотала что-то о том, что город как город, большой и промышленный, а вот культуры в нём нет.

Сказав это, она как-то виновато посмотрела на сына, сидящего с книжкой рядом на заправленной одеялом постели, быстро глянула Илье в глаза и отвернулась к окошку, в котором пробегали мимо заросшие ельником холмы. Минут через пять женщина, взяв вафельное полотенце, удалилась.

Вдруг в вагоне резко стемнело: поезд въехал в первый из трёх тоннелей. В жёлтых бликах, падающих в купе через окно из плафонов с бетонных стен, Илья отметил, как подросток испуганно вжался в свой угол.

– Не бери в голову, юноша. Это всего лишь тоннель, который разделяет Азию и Европу.

– Да я и не боюсь! Просто вздрогнул от неожиданности. – В мальчишеском тоне не слышалось и тени оправдания. Больше того, с каждым словом голос его крепчал: – Мы с мамой в том году ходили в поход в горы, ночевали у реки в палатке. Так я утром один, мама еще спала, пошёл в лес за дровами. И даже не испугался!

– И это правильно. Мы – мужики, а мужик в переводе с древнеславянского – опора, защитник, – шутливо с ходу сочинил Илья. – На нас мир держится.

Подросток недоверчиво посмотрел на Алькова. Поезд уже выехал из тоннеля, и в вагон лился яркий зимний солнечный свет.

– А нам в школе объясняли, что правильно нужно говорить – «мужчина», а «мужик» – это устаревшее, простонародное. У нас учительница по литературе Розалия Марковна интеллигентная и всё знает. – Подросток смерил победным взглядом Илью: – Уж она-то никогда зря не скажет!

– Пусть так, юноша, – не нашел чего другого