Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

жарили шашлыки в ближнем лесу под яром и теперь прямиком направились к ребятам в коробку. А почему они это делают, Илья понял, как только узнал Карбонина, заметного не только своим ростом, но и тем, что левая рука у него была в гипсе и на марлевой повязке.

– Ну чё, пацан, тоже в гипс захотел? А то и в деревянный бушлат! – еще не доходя до ворот, зарычал Карбонин и, оборачиваясь к пьяненьким дружбанам, громко пригрозил: – Счас оформим!

И вот они уже стоят друг против друга.

– А давай тебе вторую подлечу! – только и успел задорно крикнуть Илья, прежде чем нырнуть под занесённую над ним руку противника и сбоку от души врезать тому по печени. Карбонин ойкнул и начал оседать. В ворота вбежал Сябка Шлыков и, размахивая сумкой с шампурами и порожней посудой, понёсся на Илью. Парень сделал три быстрых шага навстречу, присел, приняв бегущего на плечо, и перекинул, как мешок, через себя аккурат на срез воротного столбика. Едва Илья вырвался из коробки во двор, на оперативный простор, как перед ним выросло еще несколько человек. Следя за тем, чтобы кто-нибудь не достал со спины, парень, отбиваясь пинками, пятился к сколоченной из досок высокой детской горке. Забежал на верхнюю, огороженную с трёх сторон, площадку и изготовился принимать непрошеных гостей. Позиция была самая выигрышная. Сзади не подобраться, а спереди он всегда мог встретить любого либо хорошим тумаком, либо пинком с оттяжкой. Катушка вниз неширокая, больше, чем по одному по ней не взобраться, деревянная лесенка рядом для взрослого узкая… Очухавшийся Карбонин с раздосадованными дружбанами толпились под горкой, не решаясь, кому первому лезть на обмолот под кулаки Алькова. Перекрывая их ругань, с балконов обоих домов понеслись возмущённые крики видевших драку женщин:

– Вы что там творите?!

– Понапивались тут, бездельники!

– Глаша! Звони в милицию!

– Они ведь поубивают друг дружку!

Краем глаза Илья отметил, как распахнулись двери их подъезда и на улицу выбежали отец, мать и приехавшая в гости баба Сина:

– Илюшка! Ты что ж здесь устроил?

– Живо домой!

Услышав всё это, замешкались и нападавшие. Илья спустился на три ступеньки и, чтобы не идти в лоб на противников, перемахнул через перила, приземлился на траву и, огибая взъерошенных, тяжело дышавших ватажников, скорым шагом заспешил к подъезду.

Утром, парень еще нежился в постели, как раздался продолжительный и настырный звонок в дверь, а следом донёсся и приглушённый разговор матери с какой-то женщиной. Илья закинул руки на подушку, потянулся и опустил босые ноги на пол: пора вставать. И тут же, бесшумно раздвинув плотные шторы, в комнату вошёл отец.

– Встал, сынок? Вот и хорошо. Идём на кухню, там к тебе гостья.

– Кто?

– Пана Карбонина, мать, как я понял, твоего крестника.

По дороге Илья заглянул в ванную, поплескал на лицо, шею и плечи студёной воды, освежился, растёрся мохнатым полотенцем и бодро шагнул в кухню. Тётя Пана сидела на стуле у окна, мать и отец расположились около обеденного стола. Сесть парню было некуда, он и прислонился спиной к крашеной в голубое стене.

– Ну что, Аника-воин? – Старуха зло пошамкала сморщенным ртом: – За что изувечил сына?

– Я не увечил… Подрались просто…

– Просто, говоришь? А кто ему теперь больничный будет оплачивать?

– Не знаю. – Илья сощурил глаза: – Государство, наверно…

– А тебя я посажу! – злорадно отрезала тётя Пана. – Лет на пять, как минимум. За хулиганство и телесные повреждения. И заставлю оплатить всё лечение. Там взыщут!

Старуха поднялась с места:

– Я предупредила. Увечье судмедэксперт уже засвидетельствовал. Готовься, дебошир, к каталажке.

Отец кашлянул и тоже встал с табурета и раздельно, с нажимом произнёс:

– Сидеть они, Пана, будут вместе, – усмехнулся и добавил: – Может, и в одной камере.

– Это почему же?.. – растерялась старуха. – Не он ли моему сыну ключицу вывернул? Шишку бы видели, какая вздулась!

– А не твой ли бухой сыночек вчера с дружками средь бела дня толпой хотели избить, а может – и даже убить нашего Илюшу?

– У нас увечье… Судмедэксперт… Свидетельство… – забормотала тётя Пана.

– А у нас тоже свидетельство. – Отец был спокоен как никогда. – Целых двух домов. Соседи отдыхали на балконах и всё видели. Как твой сыночек с оравой таких же бугаёв накинулись на Илью и как мы не дали им расправиться. Так что сидеть ребяткам вместе. Я не поленюсь, всех обойду, под запись. И еще посмотрим, чьё заявление перетянет…

– Делать-то что? – глазки у Тёти Паны забегали. Она полезла в свою холщовую сумочку и, достав оттуда помятую бордовую кофточку, вздохнула: – Мишина… На локтях порвано, воротник опять же… Она у нас новая, почти что неодёванная, за двадцать пять рублей купленная.

– Мать, – повернулся отец. – Принеси четвертной. Возместить потерпевшим урон.

Когда за тетёй Паной закрылась входная дверь, мать взяла со стула злосчастную кофточку, внимательно осмотрела, потеребила материю, перебрала в руках.

– А на локотках-то дыры протёрты, а не рваные, да и линялая она какая-то…

– Ничего, мать. Это наши отступные. – Отец мельком глянул на кофточку и улыбнулся: – По-моему, хороша на тряпку для мытья полов…

– Да как-то… – Мать не знала, что и ответить.

– Да вот так-то! Ты что, предлагаешь Илюше носить это барахло? Как, сын?

– Чё, мне ходить не в чем, что ли? Надо – новую куплю.

– Слава богу, обошлось… – сказала мать, открыла ящичек стола, достала ножницы, чтобы раскроить бордовую кофточку.

– Мать, погоди-ка резать, – остановил её отец. – Это ж улика в нашу пользу. Прибери пока. Как всё окончательно уляжется, тогда и делай с ней что хочешь.

И еще вдруг высветилась в памяти Ильи одна занятная картинка. И он про себя невольно улыбнулся: а чем не вишенка на торт?..

Несмотря на борьбу государства почти на всём протяжении советской власти с самогоноварением и его последствиями, был и у Альковых самогонный аппарат: подвешенная к перекладине фигурная стеклянная штука с насаженными оранжевыми резиновыми трубками на входном и выходном отверстиях для проточной студёной воды и змеевиком внутри, тоже имевшем два внешних концевых выхода. В змеевике охлаждался спиртовый пар, возгоняемый из алюминиевой фляги с пивом, стоящей на газовой плите и разогреваемой до кипения. Из краника бежала в подставленную трёхлитровую банку тонкая струйка чистого, как стёклышко, зелья.

После дополнительного очищения от сивушных масел первача путём размешивания и растворения в нём двух ложек марганцовки, суточного отстаивания и последующего процеживания прозрачного крепчайшего напитка через строительную ватную маску «лепесток» мать убирала готовое зелье куда-нибудь подальше, прятала, чтобы отец не мог его без спроса опростать. А то ведь может статься и так: