Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

– И вдруг твой батя командует остановиться, – рассказывал Горбатов. – И опустить носилки на притолоку у стены. Поставили, и он говорит мужику: «Пил перед сменой?» Тот мотает головой – нет. «А что ж тогда перегаром разит, как из пивной бочки? Сейчас освидетельствует врач, и тебя по статье попрут». Батя твой чуток помолчал, и уже мне: «Доставай-ка из аптечки спирт. Нам его выдавали на обработку. Я поначалу не понял: дескать, зачем? И передаю стограммовый пузырёк твоему отцу. Он откупоривает его и суёт мужику: «Глотай, мол, сколь сможешь, да быстрей, пока не видят!» Тот и глыкнул, пофыркал и успокоился. А Лукич строго приказал: «Принесём к машине, врачи примут, а от тебя всё так же разит, но уже свежаком; так вот, ты лежи и помалкивай. Они, конечно же унюхают…» Но я скажу, что у тебя, когда извлекали из завала был болевой шок, поэтому, чтобы привести в чувство, я распорядился влить тебе в глотку мензурку спирта. По инструкции разрешено. Всё так и случилось, мало того, Лукич сел в эту «скорую» и сопроводил потерпевшего до больницы, чтобы там самому заполнить все бумаги, и сделать это как нужно. Мужик, когда выздоровел, долго батю твоего благодарил – и с работой всё ладом, и больничный оплатили.

Илья и сам не раз становился свидетелем смекалки и находчивости отца. Однажды в общественной бане, ему тогда и было-то лет семь от роду, на выходе из парной с одним мужчиной случился припадок эпилепсии. Отец только намылил вехотку и повернул Илюшу боком к себе, как этот голый долговязый дядька грохнулся на мокрый пол и начал, выгибаясь, сучить худыми волосатыми ногами и биться косматой головой о кафель. Брызнула кровь. Отец в секунду оказался рядом, поймал за руки, прижал их к подрагивающему телу припадочного, сел на него верхом и скомандовал подбежавшим парням, одному зафиксировать ноги, чтобы не дрыгались, второму взять голову в руки и приподнять, чтобы язык не завалился в горло и человек не задохнулся, а третьему отжать от кулаков мизинцы и держать, не отпускать, чтобы, как быстро пояснил отец, потерпевший не смог сжать кулаки и тем самым замкнуть цепь того бесноватого тока, что сейчас хлестал по всем нервам и жилам эпилептика. Как только всё было проделано, мужик обмяк и с последним рывком вытянулся на забрызганном кровью голубом кафеле. Вскоре он пришёл в себя и ошарашенно огляделся вокруг…

Сколько раз уже во взрослой жизни Илья сталкивался с подобным и – спасибо отцу! – всегда успевал помочь попавшему в беду справиться с припадком, вернуть человека в сознанье.

Двоюродная сестра матери тётя Зоя была швеёй, статной, голубоглазой и застенчивой, но глуховатой на одно ухо и долго не выходила замуж. Ближе к сорока просватался к ней один татарин, мужик крепкий, шахтёр и гармонист Дмитрий. Уж как его там величали по-татарски, никто не знал, но в компании ему цены не было, так виртуозно и самозабвенно играть на гармошке, как это умел он – Илья в жизни больше подобных исполнителей не встречал. Родилась у них дочь Галя. Дядя Митя устроился в шахстрой проходчиком на самые трудные участки, зато там рубли были по-настоящему длинными и весомыми. Шахстроевцы первыми вламывались в горные породы и пробивали забои. К Семёну Лукичу дядя Митя относился уважительно и всегда называл его не иначе как только свояком.

И вот однажды в смену, когда дежурил отец Ильи, в два часа ночи случился обвал в шахте. По тревоге отделение спустилось на седьмой горизонт и буквально через несколько минут было уже на месте. Перед входом в забой на освещённом пяточке их встретили начальник участка в окружении взволнованных горняков.

– Ребята, там опасно. – Начальник махнул рукой в сторону горной камеры, в которой только что обрушилась кровля. – Я бы не советовал туда суваться…

– А там кто остался? – оборвал начальника Лукич. – Из людей?

– Да, проходчика завалило, он, поди, уж неживой.

– Живой, неживой… проверить надо.

– Так обрушения-то еще идут…

– Ну и что? – Лукич усмехнулся. – Мы-то здесь зачем? На тебя любоваться? – И не дожидаясь ответа, распорядился: – Вадим, Сергей, подстрахуете у входа, дальше ни шагу, сам управлюсь!

И, поправив кожаные лямки респиратора, ушёл в камеру, подсвечивая себе путь размещённым на каске фонарём. Дальше, к месту аварии, пришлось ползти под нависающими над головой зубристыми пластами породы. Ага, вот и потерпевший… каска сбита, висок окровавлен… что ж с тобой, братишка?.. Жив ли? Лукич потрепал придавленного рудой горняка по плечу. Тот зашевелился, повернул окровавленное лицо к спасателю.

– Ба-а! Так это ты, Митька! Вот угораздило же!

– Свояк… Как ты здесь?

– Как накакаешь, так и смякаешь… – чтобы взбодрить раненого, детской поговоркой грубовато пошутил Лукич и уже серьезно: – Сознанье не теряй, будем выбираться.

– Ты что ж, не видишь, глыба надо мной, щас отвалится, и мы с тобой… Уползай, свояк. На мне столь камня – не отгрести!

– Вот еще выдумал – грести. Да я тебя так выдерну! Кипишиться будешь так вытащу вместе с камнями! – И Лукич, просунув руки под мышки горняку, медленно начал извлекать того из-под завала. Тот лишь сдержанно постанывал.

– Видишь… как там у молодых: зря боялась, даже платье не помялось… – отдышавшись, только и успел пробормотать Лукич, когда наконец-то отволок свояка под надёжные своды забоя, и в эту самую секунду в том месте, где еще недавно находились они так ухнуло и тряхнуло, что пыль закружилась густой мошкой в лучах фонаря горноспасателя. Лукич нагнулся и посветил на лицо свояка. Глаза закрыты, кровь на лбу и щеках запеклась, но, слава богу, дышит…

– Вадим, Сергей! Быстро ко мне с носилками! Да пусть немедленно подготовят клеть к подъёму!

Около полугода пролежал дядя Митя в областной больнице и потом, несмотря на уговоры тети Зои найти другое, неопасное, место, снова вернулся в шахтстрой, где благополучно и доработал до ухода на льготную пенсию.

Второй примерно такой же случай произошёл спустя ровно три месяца и опять на этом же горизонте. Порода слоистая, слабая. Каждый горняк, находясь в забое, знает, что, если тебе на каску сверху, с кровли, посыпались сначала, как правило, мелкие камешки, а потом и крупные, убегай отсюда скорей, и как можно дальше, потому что следом жди, что обрушится такой пласт потревоженной породы, что влепёшку сомнёт любой скрепер и погрузчик.

Так вот, начальник труда и зарплаты рудника Александр Янович Климов, горняки его терпеть не могли за мелкие придирки,