Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

– Мам! Она врёт, – резко откликнулся Илья. И отложив ложку, обратился к жене: – Почему это «опять»? Когда ты меня последний раз видела «под мухой»?

И, не дожидаясь ответа, пояснил подошедшей матери:

– Сегодня Витя проставлялся – он идёт в отпуск. Ну, выпили малость. Я же ни в одном глазу!

– Сынок, ну нельзя же так! Мы тебя ждали трезвого, всё приготовили. Татьяна все окна проглядела… А, ты?..

– А что – я-то?

– Алкаш ты конченый! – с вызовом вставила жена.

– У тебя же семья, – напомнила мать. – Дочки растут. Какой пример ты покажешь?

– Да вы что – сговорились, что ли? Я ж, как стёклышко!

– А от кого тогда разит? – ехидно парировала Татьяна.

– Видно, сы́ночка, выпивши ты крепко…

– Ах так! Ну и к чёрту тогда ваш ужин! – Илья отодвинул от себя тарелку, отбросил расписную ложку, резко встал и, выходя из кухни, в сердцах громко хлопнул остеклённою дверью. Послышался короткий, похожий на выстрел, звук. Альков, остывая, обернулся.

Красивое, рифлёное, с проволочными клеточками-прожилками внутри толстое стекло лопнуло, как будто кто-то швырнул в него камнем. В середине зияла аккуратная дырочка, из которой выглядывали концы разорванной проволоки и расходились к крашеной деревянной рамке паутины трещин. Илья торопливо распахнул дверь. На кухне молча, с широко раскрытыми испуганными глазами стояли жена и мать. Лица у обеих были почему-то белыми, как извёстка на стене…

В то незабвенное время хронического дефицита несколько месяцев понадобилось Алькову, чтобы достать новое толстое стекло и вставить его взамен разбитого. Никто из друзей и родни, бывая в те дни у них и видя дырку с густо расходящейся по стеклу паутиной трещин, не верил, что это произошло всего-то от злосчастного хлопка в сердцах закрытой двери. На все оправдания Ильи гости вроде бы согласно кивали, но в глубине их глаз легко прочитывалось неверие в то, что случилось именно так. Скорее, здесь виноваты либо молоток, либо что-то еще, не менее увесистое… «Как-то вот так», – думали они.

Коль вспомнилось одно, то рядышком и другое. Из тех же благословенных лет, однако более житейское и забавное, если можно так выразиться… Илья невольно улыбнулся, освежая память.

По старинной русской традиции, а родители Ильи были родом из деревни, Нина Алексеевна время от времени ставила настойку из ягод. Среди одежды и белья в кладовочке, дверь в неё находилась в углу спальни между комодом и шифоньером, в тридцатилитровой капроновой бадье весело играло домашнее вино из черноплодной рябины. Как правило, недели через три брожения хмельная жидкость поспевала, успокаивалась, отстаивалась – и её можно было смело подавать гостям на стол.

В шутку земляки спиртное не зря именовали «жидкой валютой». Вспашут добрые молодцы весной бабушке огород, чем расплачиваться? Твёрже бутылки настойки или самогона – это уже зависило от перекопанных соток! – расчёта нет. Так же и со стройкой: нужно, к примеру, замешать вне очереди самоходным шахтовым погрузчиком в помятом старом белазовском кузове бетон на заливку фундамента или привезти в ковше того же погрузчика раствор штукатурам, деньги не всякий возьмёт, а вот от бутылочки никто еще на памяти Алькова не отказывался. Отчасти поэтому в период сыновней стройки Нина Алексеевна нет-нет, да и заводила настойку.

Однажды Илья уработался так, что рук не поднять – семь сотен шлакоблоков выгружали из даймана, домой вернулся никакой, и здесь самое бы время стаканчик-другой пропустить, и настойка-то в кладовочке давно откипела, отоспела, а вот как до неё добраться, ума не приложить… Мать и жена бдительно охраняли дверь к заветному зелью, попеременно будто бы по каким-то своим делам находясь в комнате. Илья понаблюдал за этим, усмехнулся про себя и решил идти в атаку.

– Мам, представляешь, – парень обратился к Нине Алексеевне, когда она на диване сменила жену, ушедшую в зал к дочерям. – Тыщу шлакоблоков вдвоём с Витьком за час перетаскали с машины в коттедж.

– Молодцы. – Мать оторвалась от вязания и поверх очков ласково глянула на Илью. – Ступай, сынок, поешь, пока горячее, да ложись отдыхать.

– Да ложка в рот не лезет. И рук не поднять.

– Бывает. Но от меня-то ты чего хочешь? – Мать улыбнулась: – Неужли, чтоб как в детстве с ложки покормила? Ступай к Татьяне – она чем-нибудь пособит.

– Мне бы кружечку для аппетита, – пошёл в наступление Илья и кивнул в сторону кладовки. – Чтоб полегчало…

– Да я-то бы ничего, а жена ругаться станет.

– А зачем ей говорить? – ободрился Илья и хохотнул: – Меньше знаешь – крепче спишь!

– Только уж ты ни-ни. – Мать отложила в сторону клубок и спицы, грузно поднялась с дивана, пройдя к комоду, выдвинула ящичек, достала фарфоровую, с красивым рисунком трёхсотграммовую кружку и удалилась в кладовку. Скоро вернулась и заговорщицки протянула Илье наполненную почти до верху чаплашку. – Отведай, сынок, с устатку. Скажешь, какова?

Илья залпом опустошил ёмкость, вытер губы и, ощущая, как настойка тепло и живительно растекается по жилам, радостно покивал головой:

– Само то. Хоть сейчас на стол!

– Вот и ладненько. Ступай ужинать, сынок. Скорей заешь, чтоб Татьяна-то не учуяла.

Сказать, что настойка ударила по мозгам, пока, правда, не скажешь, но стало значительно веселее на душе, да и пара котлет с картофельным пюре и подливой оказались как нельзя кстати. Илья даже что-то замурлыкал себе под нос, когда выходил из кухни, но, как только вошёл в зал к ребятишкам и жене, примолк и сделал постное лицо. Локальное сражение продолжалось.

– Представляешь, Танюша, – доверительно и с неподдельной грустью в голосе тихо начал муж. – Всего за полчаса с Витьком тыщу шлакоблоков перекидали с даймана в дом. А там же, сама знаешь, таскать через овраг… Руки отваливаются и ложка в рот не лезет.

– Сочувствую. – Жена приподнялась с края кровати, она укладывала девочек спать, поправила одеяло и полушепотом обратилась к Илье: – Давай-ка выйдем на кухню, там и поговорим. Дочи засыпают. Попрошу мать присмотреть…

– Ну, рассказывай, ты чего от меня-то хочешь? – сказала Татьяна, проводив глазами ушедшую к внучкам свекровь.

– Настойка-то поди, готова? – просительно начал Илья.

– Откуда знаю! – скривила полные губы Татьяна. – Мне её, что ли, пить? А тебе-то зачем? Давно не клюкал?

– Да уж и вкус забыл, – покорно молвил муж и тяжело вздохнул: – Всё бы ничего, но рук не чую и тело какое-то всё смятое. Поди бы кружочка, Танюш, не помешала?

– Мне всё равно. Но мать-то твоя вдруг да унюхает? Точно поскандалим…

– Какой там! –