Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

асимптотическими. Чем ближе к ним подходишь, тем очевиднее становится, что предела никогда не достигнуть. В конце концов всё решали ограничения времени: в назначенный срок сдаёшь работу — совершенную или нет. Но в Аду сроков не существовало. На ошибки отводилась вечность. — Наверное, это мучительно.

— Возможно, — сказал Градус. — Я не пытаюсь.

— Почему?

— Хватит вопросов, — сказал он. — По нашей сделке развлекать меня должна ты.

— Ох, ладно.

— А тот человек, которого ты ищешь? О чём его диссертация?

— А… ну, я не знаю. — Элис помолчала. Какой же из грехов профессора Граймса был самым страшным? Сосредоточившись, она не смогла придумать ничего, кроме самых расплывчатых определений, да и те казались неверными. Он воровал — но по веской причине. Был жесток — но с благой целью и к тем, кто это заслуживал. — У нас обоих были теории, но, по-моему, узнать наверняка невозможно.

Голос Градуса заострился — крючок нашёл, за что зацепиться.

— У вас обоих?

— Ох, — сказала Элис.

Градус замедлил шаг. Его дымчатое тело распушилось, словно довольный кот, усевшийся на задние лапы.

— Вот теперь интересно.

Её боль приводила его в восторг. Он всё потирал дымные ладони, как ребёнок, обрадованный сказке на ночь.

— А дальше? — без конца спрашивал он. — А дальше? А дальше?

Он напоминал ребёнка, требующего ещё сладостей и наслаждающегося каждой каплей живого чувства, которую удавалось из неё выжать. Элис рассказала ему о Небесной Ткачихе, но об Элспет говорила туманно; описала трясину Гнева и ловушку Эшера, часы с кукушкой, жертву Питера. Визг металла. Восторг Крипке.

— Погоди. — Градус остановился. Его аура изменилась. Равнодушная серая круговерть замерла, превратившись во что-то человеческое — холодок, хорошо знакомый Элис. Липкий холод страха. — За тобой охотятся Крипке?

— А ты почему боишься Крипке?

— Они чудовища, — сказал Градус. — Худшие твари, какие рыщут по этой земле.

— Но ты уже мёртв, ты… — Тут Элис вспомнила слова Элспет. Я видела, как Крипке убили душу. — Что ж. Полагаю, нам стоит прибавить шагу.

— Но теперь это захватывающе! — Градус развёл руки ладонями вверх. — Трагедия, история о мести, спасение, гонка со временем. Ускользнёшь ли ты от Крипке? Или они настигнут тебя прежде, чем ты завершишь дело павшего товарища?

— Наверное.

— Что значит наверное?

— Я говорю, звучит как неплохой сценарий. — Элис ужасно устала. — Наверное, ему и последую.

— Что значит, ты ему последуешь? — Каким-то образом Элис вывела Градуса из себя. Его пальто хлестало их обоих по щиколоткам, словно он хотел окружить её вихрем своего раздражения. — Тебе разве не больно? — потребовал он ответа. — Ты разве не раздавлена?

— Ну конечно, Градус.

— Ты говоришь так, будто сама не знаешь, зачем здесь.

— В том-то и дело. — Его раздражение выматывало. Хотелось отмахнуться от него, как от мухи. — Я не знаю. Я просто устала.

— Но тебе вообще хоть что-нибудь небезразлично?

— Наверное, мне должно быть не всё равно.

Как объяснить ему это оцепенение? Дело не в том, что Элис было всё равно; ей слишком долго было не всё равно, и одна нить оборвалась. Сломалась какая-то основополагающая способность. Элис вышвырнуло из мира смыслов, чувств, привязанностей. Она больше не могла истекать кровью. В ней уже не осталось ни капли. Теперь у неё были только сценарии: их хватало, чтобы продолжать идти, но не чтобы сердце снова забилось.

— Но ты жива, — сказал Градус, словно это всё объясняло.

— Против собственной воли. Да.

Градус ничего не ответил. Элис шла и ждала, надеясь, что он сменит тему, но тот молчал. Она чувствовала: чем-то его расстроила, но чем именно — непонятно. Чувствительным Градус не казался. До сих пор их бессердечная пикировка была ей вполне удобна. Однажды Элис намекнула, что он Джек-потрошитель, а он только рассмеялся.

Но больше он вопросов не задавал. Всё оставшееся утро они шли молча. Раз или два он что-то пробормотал себе под нос, но Элис не разобрала слов. Чувствовала лишь его обиду — горькую враждебную волну, столь же внезапную, сколь и непонятную. А Элис, привыкшая умиротворять вспыльчивых мужчин, знала только, что теперь остаётся ждать наказания.

— ИТАК, — НАКОНЕЦ ЗАГОВОРИЛ ГРАДУС. — ВОТ он.

Последний час они поднимались на крутой каменистый холм. Элис почти сложилась пополам от усталости, уперев руки в колени. Взгляд редко отрывался от земли перед ногами. Теперь она подняла голову, выпрямилась и ахнула.

Внизу лежал город Дит. Он оказался куда прекраснее, чем Элис когда-либо представляла: сияющий белый замок в три кольца; внизу его оплетали извилистые протоки, бурлившие у самого основания. Чёрные волны с такой яростью разбивались о камень, кость и кирпич, что далёкий рёв доносился до вершины холма.

О Дите Элис прочла немало. Земля Проклятых. Град Скорби. В «Энеиде» Вергилия Дитом назывался весь Ад, а внутри него — крепость за тремя стенами, окружённая огненной рекой. У Данте Дит был лишь городом для шестого — девятого кругов Ада, огромной крепостью в земле, усеянной разбитыми гробницами. Другие утверждали, что Дит и Пандемониум — одно и то же, царство Люцифера и демонов. Говорили, что Дит — мерзкое, злое место, покинутое Богом.

Никто не подготовил её к красоте города.

Данте упоминал лишь, что город окружён высокими стенами. Не описывал, как эти стены зеркально повторяли священные места, которые презирали обитатели Дита; как архитектура города бросала Ватикану открытый вызов. Нет — по правде говоря, она посрамляла Ватикан. У Микеланджело и Рафаэля была всего одна жизнь, чтобы вознести хвалу своему Богу; у обитателей Дита — целые эоны. Дит воплощал предельное человеческое совершенство. Безупречный мрамор, балюстрады и купола, выложенные плиткой дворы в обрамлении колонн. Борхес писал, что город чудовищен — настолько, что сам факт его существования заражал прошлое и будущее и осквернял звёзды; но один ли город видели Элис и Борхес? Там, где он нашёл извращение, она видела чудо. Дит был плодом тысячелетних усилий, приютом, возведённым теми, кому нет спасения. Элис ясно видела, чем он пытался стать и чем не станет никогда. Но даже в этой коренной неполноте было нечто прекрасное, запредельное — свидетельство человеческой воли. Город Дит бросал вызов самой идее загробного мира. Кампус остался позади; перед ней стоял храм. Прокляните нас, — говорил он, — и мы заставим Ад сиять.

В голосе Градуса прозвучала странная нотка.

— Допустим, твой человек там.

По коже Элис пробежали мурашки.

— Там опасно?

— Едва ли, — сказал Градус. — Обитатели Дита тебе не угрожают. Сама увидишь. Это грешники особого рода.

— В каком смысле? Кто там?

— Предатели. Клятвопреступники. Те, кто дал обещание и не сдержал его.

Ответ её разочаровал. Элис всегда считала, что Данте преувеличивал.

— Звучит