Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

окажется здесь снова и будет искупать убийство бессмертной души Питера Мёрдока. Но если она готова это признать, если изложит всё на бумаге — окажется ли этого достаточно? Достаточно ли объявить о своём поступке и принять за него полную ответственность? Конечно, это было бы слишком легко, иначе в Дите не томилось бы столько измученных душ. Не могли же все эти души обманывать себя. После десятилетий среди этого жалкого гама человек наверняка предпочёл бы сказать правду.

Но тогда Ад требовал большего, чем признание вины. Фурии — или кем бы ни были эти загадочные они, если они вообще существовали, — ожидали более глубокого осознания собственной виновности. И что бы это ни было — то ли разум Элис отказывался это признавать, то ли это лежало за пределами её понимания, — она не была уверена, что когда-либо сумеет изложить всё на бумаге или вообще облечь в слова.

ГРАДУС ВЫВЕЛ ЕЁ С БАЗАРА и повёл по новой череде коридоров, пока не остановился перед простой дверью без всяких обозначений.

— Мастерская, — сказал он и толкнул дверь. Внутри обнаружилась ничем не украшенная комната с одним длинным овальным столом. За ним на металлических складных стульях сидело около дюжины Теней — именно на таких стульях между сиденьем и спинкой зияет щель, достаточно широкая, чтобы лишить всякой надежды на опору, а ржавые металлические болты грозят вспороть кожу при каждой попытке их сложить. Комната была плохо освещена. В воздухе пахло кошачьей мочой.

Собрание уже шло. Тени склонились над несколькими листами и спорили о чём-то, связанном с «домашним насилием» и «моральной ответственностью».

Элис изучила их лица. У всех — мрачная сосредоточенность. Густые нахмуренные брови; рты сжаты в тонкие линии напряжённой мысли. Половина в очках. Остальные детали одежды выцвели, оставив простые тёмные мантии, отчего в Тенях появилось нечто смутно викторианское. Казалось, они вот-вот начнут разглагольствовать о френологических признаках интеллекта у разных рас. Если в Аду и была комната, где самое место Граймсу, подумала Элис, то именно эта. Однако знакомых лиц среди них не оказалось.

— Его здесь нет, — прошептала она Градусу. — Нам надо…

Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Собрание смолкло. Тени подняли головы и уставились на пришедших.

— А, профессор Градус. — Сидевший во главе стола председатель поднялся. На латунной табличке перед ним значилось: «Председатель». — Давненько вас не было видно.

— Уезжал отдохнуть, — сказал Градус. — Требовалось проветрить голову.

— А мы не станем давать вам замечания, — надулась Тень слева от председателя. — Правила вам известны. Чтобы получить разбор, сперва надо разбирать чужие тексты; нельзя исчезнуть на несколько лет, а потом ждать, что все бросятся помогать…

— Ничего страшного, — сказал Градус. — Я только понаблюдаю.

— Градус, — снова прошептала Элис. Но он её проигнорировал.

— А это кто? — спросил председатель.

Все взгляды обратились к Элис.

— Свежая кровь, — сказал Градус. — Только что прибыла.

— Кажется, мы договорились не брать новичков, — сказала Тень слева от председателя.

— Она пока осваивается, — ответил Градус. — Писать ещё не начала. Я подумал, вы могли бы поделиться мудростью. Показать, как это делается.

— Но у нас серьёзная писательская группа, — сказала Тень. — Мы не принимаем неопытных, это пустая трата времени.

— Правило гласило: не меньше десяти лет, — согласился председатель.

— Она аспирантка Кембриджа, — сказал Градус. — Аналитическая магия.

Слово «Кембридж» подействовало как заклинание. Даже здесь престиж открывал двери. Тени переглянулись. Несколько пожали плечами. Председатель хмыкнул.

— Полагаю, она может присутствовать как вольнослушательница. На испытательный срок. Займите стул в углу.

— Давай, — сказал Градус Элис. — Садись.

Элис не понимала, зачем они всё ещё здесь.

— Но его нет…

Градус подтолкнул её вперёд.

— Председатель предлагает тебе сесть.

Только тут Элис поняла: распоряжается здесь не она.

Доверившись Градусу, она повела себя как дура. Элис не понимала, чего он хочет; не следовало подыгрывать. Она не знала, что происходит, но перспектива остаться в Дите одной ей не нравилась, поэтому осторожно присела на край указанного стула и постаралась не выглядеть слишком напуганной. Градус остался рядом; его сущность клубилась вокруг неё, словно клетка.

— Можем мы вернуться к диссертации профессора Бента? — спросила Тень с моноклем. — Если нас больше никто не прервёт?

— Да-да, конечно. — Председатель сел. — Продолжим. Профессор Браун, вы что-то говорили?..

Профессор Браун постучал по лежавшим перед ним страницам.

— По-моему, это несколько ревизионистская позиция. Тон… ну, весьма воинственный, не правда ли? Да и возражения против женской эмансипации. Не слишком ли они радикальны?

— Возражаю, — произнёс мужчина, сидевший через несколько мест от профессора Брауна. Элис предположила, что это и есть профессор Бент, автор обсуждаемой диссертации. У него было очень длинное лицо, а рот находился поразительно далеко от носа — естественный результат целой жизни, проведённой за поглаживанием подбородка, чем профессор Бент занимался и сейчас. — Это… безусловно, несколько полемично, но всё написанное — правда.

— Правда в том, что все женщины — злобные мегеры?

— Уверен, некоторые женщины — добродетельные ангелы. — Профессор Бент фыркнул. — Я не стану делать небрежных обобщений. Я лишь утверждаю, что эта женщина в полной мере воплощала все слабости своего пола. Не все женщины ревнивы, назойливы и пустоголовы. Но эта женщина…

— Да-да, бла-бла, Ева при вашем Адаме, источник всякого зла, — вмешалась другая Тень. — Скучное толкование, вам не кажется? Вы преуменьшаете собственную субъектность и демонизируете жену…

— И что мне делать? — потребовал ответа профессор Бент. — Я написал правду, не больше и не меньше. Не могу же я измышлять доводы лишь для того, чтобы угодить аудитории, которой интересны исключительно феминистские трактовки. Я отказываюсь. Это было бы научно недобросовестно.

— Но это совсем не исповедь, — сказала Тень с моноклем. — Это просто манифест.

— Мне не в чем исповедоваться.

— А за что, по-вашему, вы тогда попали в Ад, идиот?

— Полно, полно, — сказал председатель. — Давайте соблюдать профессиональную этику.

— Сама идея исповеди так викториански устарела, — заявил профессор Бент. — Вы разве не читали Фуко? Scientia sexualis. Исповедь — репрессивная дискурсивная форма, неспособная породить истинное знание. Исповедь — это скрытый стыд, вина, признание под давлением. Но я не позволю растянуть себя на дыбе, понимаете? Не стану лгать ради свободы.

— Не уверен, что фурии читали Фуко, — сказал председатель. — Следует учитывать аудиторию.

Профессор Бент фыркнул.

— Если боги совершенны и всеведущи, они должны быть открыты доводам разума. Боги должны понимать, что подобная форма диссертации устарела и самобичевание ничего нам не даёт. Боги должны желать, чтобы мы освободились от гнёта…

— Зачем мы вообще говорим о богах?

На противоположном конце стола сидела женщина-Тень, слегка отодвинув стул, так что её наполовину скрывали остальные. Тёмные волосы были туго собраны в пучок, и, когда