Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

женщина подалась вперёд, Элис увидела суровое лисье лицо. В отличие от остальных, она явно постаралась придать одежде отчётливость. Чёрное платье с высоким горлом, безупречно накрахмаленный белый воротничок, каждая складка юбки тщательно заутюжена.

— А, Гертруда, — сказал председатель. — Хотите что-то добавить? Говорите громче.

Гертруда со скрежетом отодвинула стул и поднялась.

— Мой вопрос: кто вообще хочет перерождаться?

— Только не снова, — сказал профессор Браун. — Все хотят переродиться, поэтому мы здесь.

— Вы не читали «Государство»? — потребовала Гертруда. — Не знаете мифа об Эре? Аякс становится львом. Одиссей становится простым гражданином. Но у порочных нет права выбора. Порочные страдают и в следующей жизни.

— Мы уже это обсуждали, — сказал председатель. — Нет никаких доказательств, что карма влияет на перерождение…

— Да, вы правы, у нас есть лишь априорные рассуждения. Но неужели наших маленьких наказаний достаточно? Неужели вы и правда считаете, что после того, как мы отшлифуем и сдадим работы, высшие силы сочтут возможным переродить нас лордами и леди?

— Мы знаем, что гарантий нет… — начал председатель.

— Кто хочет стать дождевым червём? — потребовала Гертруда. — Кто хочет стать навозным жуком? Или хуже: родиться с человеческим разумом, но без всякой возможности им воспользоваться. В целом человеческие страдания намного перевешивают удовольствия человеческой жизни, а всем нам лишь посчастливилось в прошлой жизни оказаться там, где мы оказались. Но кто из вас смог бы после жилья при колледже оказаться на улице?

— Для того, кто переродится, разницы нет, — сказал профессор Бент. — Вы всё забудете, сравнивать будет не с чем…

— Вот именно, мы всё забудем! — победно воскликнула Гертруда. — Зачем желать, чтобы нашу память выскоблили дочиста? Чем Лета отличается от смерти? Лучше существовать такими, каковы мы есть, здесь и сейчас. Последуем примеру Утренней звезды. Создадим собственный рай в Аду…

— Ладно, Мильтон, — сказал профессор Мэнсфилд.

— Бог не властен над нами, — сказала Гертруда. — Мораль нужна слабым.

— Ладно, Раскольников, — сказал профессор Бент.

— Можете сколько угодно надо мной насмехаться, — сказала Гертруда. — Но я считаю, что Раскольников зашёл недостаточно далеко. В конце его решимость слабеет. Его ошибка в том, что он дрогнул, поддался паранойе, позволил следователю забраться к нему в голову. Но представьте, если бы он сохранил верность своим убеждениям! Представьте, если бы идиотка Соня со всеми её христианскими нравоучениями вообще не появилась — да, представьте, если бы ему не помешала вина…

— Да-да, мы знаем, все читали Ницше: Бог умер и так далее, — сказал председатель. — Но, к несчастью, некая высшая сила решила, что мы заслуживаем наказания, поэтому мы здесь…

— Но так быть не обязано! — Гертруда ударила ладонями по столу. — Почему мы принимаем круги Ада как должное? Почему нас так устраивает наше положение? Неужели вы не понимаете: если Бог ещё не умер, мы должны убить Бога. Мы должны перестроить Ад по собственному вкусу. Должны превратить Дит в наш рай.

— Почему она здесь? — потребовал ответа у председателя профессор Бент. — К моей диссертации это не имеет никакого отношения.

— Практическая значимость имеет к диссертации самое прямое отношение, — сказала Гертруда. — Зачем выпускать работу, если не знаешь, чего хочешь ею добиться?

— Мы собрались обсуждать методологию, — сказал председатель. — Не метафизику.

— Будто эту работу вообще примут, — заметила Тень с моноклем. — Мы ещё даже не дошли до сомнительной автобиографии…

— Следите, кого называете сомнительным, — сказал профессор Бент.

— Вы всерьёз считаете, что стоило тратить двенадцать страниц на рассказ о том, как семья вашей жены отказалась платить за свадьбу?

— Всяко лучше вашей попытки на прошлой неделе, — сказал профессор Бент. — Сплошные уродства и кровища…

— Подробности имеют значение.

— Ну разумеется, если вы пишете беллетристику…

Всё обострилось мгновенно. Только что профессор Бент и Тень с моноклем перекрикивались через стол — и вот уже сцепились прямо на нём. Половина Теней поднялась, чтобы вступить в драку. Остальные откинулись на спинки стульев, скрестили руки и нахмурились. Элис смотрела, разинув рот. Её захлестнула глубокая жалость. Им было так важно, они спорили с такой яростью — неужели не понимали, что всё это ничего не значит, даже малейшего следа не оставляет в космическом масштабе и что глупее способа провести вечность просто не придумать?

— Довольна? — Градус выглядел как объевшийся сметаны кот. — Это то, чего ты ждала?

Но Элис не представляла, какую победу он, по его мнению, одержал.

— Смотрите! — закричал кто-то. — Смотрите!

ВСЕ ЛИЦА ПОВЕРНУЛИСЬ К ОКНУ.

В небе появились огни. Элис приняла их за звёзды — созвездия мигающих вспышек, которые поначалу казались бесконечно далёкими, но подлетали всё ближе и ближе, пока она не увидела: это вовсе не звёзды, а хлопья раскалённого пепла. Повсюду, куда они падали, вспыхивал огонь. Торговцы заметались с циновками, пытаясь задушить пламя. Но было слишком поздно, и Элис услышала вой: целые стопы бумаги обращались в дым. Женщина, вычитывавшая рукопись, с пылающей головой носилась кругами и визжала, прижимая к груди справочник Странка и Уайта.

Стулья заскрежетали: Тени вскочили. Торопясь выбраться за дверь, они расталкивали друг друга и Элис. Она в недоумении смотрела им вслед. Через несколько мгновений Элис увидела их из окна — они бежали к огню, размахивая руками, словно мельничными крыльями.

— Ох! — Элис бросилась вперёд, но через несколько шагов остановилась, не зная, может ли вообще что-то сделать. — Ох… остановите их кто-нибудь!

Но она ошибочно приняла крики за вопли муки. Тени были в восторге. Они бежали к огню, как дети босиком мчатся в океан. Спешили на базар не затем, чтобы спасти товарищей или уберечь припасы, а чтобы присоединиться к веселью.

Они загорались так же быстро, как высохшие листья. Элис не могла оторвать глаз от пылающих лиц. С детства она страшно боялась огня. Казнь на костре всегда представлялась ей самой ужасной смертью. Пузырящийся жир, превращение плоти в уголь — всё это приводило её в ужас. Но души Дита не обугливались. Кожа не сползала со щёк, даже когда шипела. Под пламенем она оставалась гладкой, нетронутой. Огонь здесь не причинял необратимого вреда. Явной была одна лишь боль.

— Перестань кричать, — сказал Градус.

Элис и не понимала, что кричит. Она коснулась шеи; горло охрипло. Рука дрожала.

— Ох, зачем…

— Сами мы добыть огонь не можем, — сказал Градус. — Никто не знает почему, но это единственное, чего Ад нам не даёт. Поэтому, когда огонь падает с неба, мы очень радуемся. Не беспокойся, он не может им навредить. Это лишь воспоминание.

У берега поднялся гвалт. Огромное тело проломило городские стены, разметав мраморные фундаменты. Что-то завывающее и громыхающее, слишком громадное, чтобы охватить взглядом целиком. Элис воспринимала лишь отдельные черты. Тяжёлые шаги. Неуклюжая поступь исполина. У