Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Элис часто смотрела на его лицо — изборождённое, жестокое, красивое — и воображала, как разобьёт его, чтобы оно утратило ценность и больше не могло околдовывать. Было ли это намерением убить? Достаточно ли одного намерения? Но она не желала ему смерти. Никогда не желала. Хотела лишь, чтобы он почувствовал хотя бы крошечную часть того, что чувствовала она, — только тогда он бы понял, перестал смотреть на неё свысока. И она помнила, как смотрела на него, желая не его исчезновения, а возвращения всего в норму; желая и дальше плясать на грани, заигрывать с опасностью, усидеть на двух стульях.

Она не могла определить свою вину. У неё были лишь осколки и она одержимо перебирала их. Свист в сознании, когда в тот день Элис вошла в лабораторию. Одного его голоса хватало, чтобы у неё закружилась голова. Не смотри на меня, подумала она; забудь, что я здесь. Дрожащая рука, мел, пляшущий в пальцах. Разорванная белая линия. Она её видела — видела ясно, иначе не сохранилось бы воспоминание; видела разрыв между одним утверждением и следующим и ничего не предприняла. Но осознала ли? Понимала ли, что значит оставить всё как есть? Она увидела разрыв, моргнула, поднялась и сказала, что можно начинать. Элис тысячу раз прокручивала эту последовательность в голове, но та не давала ответов — только усиливала порыв; отчаянное желание… чего? Признания, исправления, чего-нибудь. Что-то должно было измениться, что-то — сломаться; так больше продолжаться не могло. Элис заёрзала. Рощи зашипели, а она изо всех сил старалась не закричать.

Успокойся, шептал лес. Успокойся, успокойся…

— Я не могу, — выдохнула она.

Просто попробуй, шептал лес. Отодвинь мысли на расстояние вытянутой руки и стань… пустой.

Невыполнимая задача. С тем же успехом можно было попросить её достать Луну.

Элис прекрасно знала, как трудно притупить собственный разум. Радио гремело круглые сутки. Выключить его невозможно. Разобьёшь — оно закричит ещё громче. Почти всегда оставалось лишь сдерживать боль. За последний год Элис выучила миллион и один способ отвлекать разум от желания умереть. Помогали ритуалы. Помогала занятость. Она не относилась к тем людям в депрессии, что днями валялись в постели, пропахнув потом; просто лежать Элис не могла — от неподвижности становилось ещё больнее. Движение удерживало муку на расстоянии. День стирки был прекрасен, потому что обеспечивал как минимум два часа гарантированного отвлечения, два часа необходимых дел. Как и день проверки работ, когда можно было взять стопку тестов в паб и раствориться в монотонном занятии: проверять, обводить, подсчитывать, размашисто ставить оценки вверху. В те дни хитрость заключалась в том, чтобы до отказа набить разум мыслями и не подпускать воспоминания. Оставшись дома одна, Элис читала всё, до чего могла дотянуться. Делала дела одной рукой, чтобы другой держать перед лицом какой-нибудь текст. Инструкцию на бутылке шампуня. Сведения о пищевой ценности консервированного супа. Миллион раз прочёсывала газету, бездумно жуя хлопья. Зернистый телевизор в гостиной работал круглые сутки, и если соседок это раздражало, то они по крайней мере оставляли её в покое. «Доктора Кто» судили. Ринго Старр играл с игрушечными поездами. Плохие мысли это не останавливало. Они постоянно крутились на первом плане — яркие краски, полная громкость. Но стратегия состояла в том, чтобы прибавить до предела громкость ещё дюжины вещей: тогда радиоволны глушили друг друга, а какофония в голове насыщалась настолько, что почти походила на тишину.

Но всё это страшно её утомляло. Нельзя бесконечно жить так, отсчитывая секунды от одного дня до другого. Это выжимало досуха, истончало разум. Повторение Элис не переносила. Где-то глубоко таилась любознательная искра, восстававшая против скуки, мечтавшая быть продуктивной — или хотя бы взаимодействовать с миром. Но теперь искра слишком потускнела и была способна лишь причинять боль.

Она пробовала медитировать. В те дни кампус охватило повальное увлечение: куда ни глянь, повсюду попадались плакаты в стиле нью-эйдж, обещавшие просветление и трансцендентальный выход из тела. Элис была в отчаянии; она испробовала всё. Сидела, скрестив ноги, на коврах у незнакомцев, гудела и часами сохраняла полную неподвижность, гоняясь за обещанным спокойствием, стараясь не ненавидеть всех в комнате, стараясь поверить лжи.

Теперь Элис снова попробовала эти методы, потому что хотела получить обещанное лесом. Хотела быть хорошей для нароста. Она зажмурилась. Замедлила дыхание. Вызвала перед мысленным взором пламя свечи — все кембриджские йоги упоминали пламя свечи; тёплое и счастливое, огонь жизни — и сосредоточилась на том, чтобы удерживать мерцание впереди, а груду разбитых образов — далеко позади.

Она не знала, сколько времени прошло. Пять минут, десять, двадцать, час. Но какая разница? Конечной точки нет, всё это ничего не значит. Она может достичь трансцендентального покоя, и это всё равно ничего не будет значить. К тому времени, как Элис очнётся, может пройти сто лет, но впереди останется ещё сто, а затем ещё сто. Ужасная сделка. Столько усилий — и никакой награды.

В сознании раскололся кристалл. Иллюзия не выдержала; взорвалось нетерпение; по коже побежал миллион муравьёв.

— Ох, — вскрикнула она, — я этого не вынесу, я не могу здесь оставаться…

— Можешь, — сказал нарост. — Попытайся, попытайся…

— Я пыталась.

— Старайся усерднее. Получится. Ты успокоишься.

— Откуда вы знаете?

Она понимала, насколько по-детски звучит, но в ту минуту действительно по-детски нуждалась в простейших ответах. Вот бы кто-нибудь сказал, что всё будет хорошо. Вот бы кто-нибудь указал дорогу.

— Потому что ты не первая.

Нарост со скрипом откинулся, и Элис проследила за его взглядом, направленным на рощи во всех уголках кампо: они теснились в переулках и на стенах, свисали из окон. Насколько хватало глаз, внутренние улицы Мятежной цитадели заполнял густой лес.

— Они приходят в муках, — сказал нарост. — Приходят с сожалениями и признаниями. Приходят со стыдом и великим желанием всё исправить. Стоят на площадях и терзаются, как сейчас ты, пока не познают покой каменных пространств и не станут частью рощи.

— И теперь они спят? — спросила Элис.

— Почти, — сказал нарост. — Сон сюда не приходит. Но закрой глаза, утихомирь разум — и ощутишь нечто похожее…

— А если я не смогу?

— Тогда ищи монастыри.

— Монастыри?

— На той стороне, — ответил нарост. — В тени лежат деревья. Вдоль утёсов — аббатства…

Элис считала Цитадель пустой и неподвижной. Но там, куда указал нарост, внутри стен вдоль утёсов, она увидела собрание Теней. Не бурное движение, а какое-то шевеление — ритмичное, круговое. Души шагали на месте. Души пели в унисон. Вот откуда шло гудение, поняла Элис: не пчёлы, а псалмы.

— Псалмы в терцию, — сказал нарост. — Молитвы