Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

она всё-таки ела, то чувствовала насыщение, но в остальное время тело казалось чем-то сугубо теоретическим. Должно быть, обмен веществ замедлился; Элис почти не замечала потребностей тела. Возможно, оно замирало, подстраиваясь под ритм Ада, где перемены отсчитывались не часами, а эпохами. Мысленным взором она видела себя обтёсанной до твёрдой, блестящей кости, подобной непостижимым скелетам, которыми была усеяна равнина.

Вот загадка: если в Аду ничто не жило, отчего кости были обглоданы дочиста? Ведь на земле их до блеска очищали ястребы, грифы и ползучие жуки. Смерть отмывали дочиста, потому что жизнь продолжалась; гниение и разложение были ростом; циклы порождали друг друга. Но как смерть полировала себя в этих пустошах, где время застыло? Границы проницаемы, подумала она. Вот оно; другого объяснения нет. Жизнь просачивалась даже сюда, в собственную противоположность; жизнь делала смерть прекрасной и не давала кругу разорваться.

Но выводы из этого были поразительны! Значит, абсолютов не существует, если даже сама смерть не абсолютна. Питер и Гёдель были правы, подумала она. Вселенная неполна, а я — одно из тех подвижных исключений. Но что доказывает сам факт моего существования, кроме того, что я здесь?

Чем дальше она забредала в пустыню, тем более странные вещи ей попадались. Наполовину занесённые песком книжные шкафы. Книги на языках, которых она никогда прежде не встречала. Металлические стержни — серебряные, бронзовые, золотые инструменты, — изогнутые в незнакомые формы, чьего назначения она не могла вообразить. Стоматологические инструменты? Орудия пыток? Или свидетельства иной цивилизации — древней даже для шумеров и месопотамцев? Невероятно. Эти артефакты не совпадали ни с чем из того, что хранилось в её памяти, не вызывали никаких ассоциаций. Это было ново. В ней затеплилось глухое любопытство — угольки пламени открытий, некогда направлявшего каждый её шаг. Элис могла остановиться и изучить находки. Могла стать первым хтоническим антропологом. Но она не знала бы, с чего начать: тексты не поддавались расшифровке, а знаки она не умела даже распознать.

Она вспомнила ещё одну прочитанную теорию об Аде — из махаянского буддийского текста, где утверждалось, что сам мир, подобно людям, проходит циклы жизни, смерти и перерождения. Мир несётся сквозь стадии цивилизации, пока человечество не выжигает себя дотла и всё не погибает в катаклизме — от климатических изменений, мировой войны или любого иного планетарного бедствия, превращающего кипучую жизнь в серый ил. И он становится пристанищем всех душ — от начала времён до настоящего мгновения, — пока по другую сторону не вспыхивает искра и семена жизни не начинают прорастать. Так мир продолжает крениться и переворачиваться, словно огромная монета, а души пересыпаются с одной стороны на другую. Выходит, у Гертруды и ей подобных всё-таки были причины надеяться. Возможно, Ад и вправду не вечен; возможно, пески сдвинутся, и души Дита выйдут наружу владыками какого-нибудь мира.

Но этот миг ещё не настал — прошла тысяча лет, а сколько тысячелетий было впереди?

Иисус постился в пустыне сорок дней и покинул её, лишь устояв перед искушениями Сатаны. Элис не обрела здесь ничего столь же проясняющего. Не прошла никакого испытания. Ей было скучно, она отчаялась и готова была всё бросить; Элис не сомневалась: предложи ей какой-нибудь демон выход, она сразу согласится. Пустите меня обратно в Цитадель, думала она; дайте мне камеру в Желании, читальную кабинку в Гордыне.

Пустыня не очистила её и не сделала лучше. Ничему не научила — разве что одиночество, необъятность вокруг заставляли Элис заново выстраивать и укреплять себя, словно упрямый замок на зыбучих песках. Среди текучести хотелось структуры. Требовалось повторение, ритмичный стук. Я всё ещё здесь. Я мыслю, следовательно, существую. Я Элис Ло, я аспирантка Кембриджа, я изучаю аналитическую магию… Ей и правда нужно было подкреплять эти истины, потому что бескрайняя плоскость грозила размыть чувство собственного «я», пока Элис не останется плавать в ванне бесформенных воспоминаний. Здесь — лица; там — чувства; но во что всё это складывалось? Кем делали её эти воспоминания?

Самым странным оказалось то, что воспоминания перестали так сильно её тревожить. Череп больше не казался мучительно тесным. Теперь мыслям хватало времени и простора растекаться вовне; Элис могла отступить от потока в сторону, перебирать и выбирать. Всё ужасное никуда не делось, но теперь было как-то проще позволить ему просто… проскользнуть между пальцами. У неё появился способ упорядочить воспоминания, выстроить из них связное повествование на самых основных посылках, которые она снова и снова повторяла про себя, чтобы не забыть, что вообще-то она человек.

Меня зовут Элис Ло.

Иногда я бываю очень умной, но чаще — не очень.

Порой я была хорошим человеком, порой — плохим.

Рано или поздно я умру.

Но прежде я постараюсь — очень постараюсь — прожить не зря.

ОДНАЖДЫ ЗА СПИНОЙ РАЗДАЛСЯ ДРОБНЫЙ ПЕРЕСТУК, и сердце Элис едва не оборвалось от страха. Но она обернулась и увидела всего лишь жалкое, ковыляющее животное. Леопард, волк или койот — в тусклом свете она не могла разобрать; нечто из шкуры и костей, которое словно застыло на самой грани смерти, но ещё её не переступило. В Ад попадает всякое, рассказывала им Элспет. Люди, животные и забытые вещи.

Элис решила, что это какая-то крупная кошка. Оставалось лишь гадать: шерсть была грязной, свалявшейся, голова и уши изъедены язвами. Но глаза ярко горели зеленью, зрачки сузились в тонкие чёрные щёлки. Кажется, ещё на первом курсе, на занятиях по биологии, Элис узнала, что только кошки способны так жутко сверкать глазами.

Они молча разглядывали друг друга и дышали. Элис следила, как бока кошки с трудом раздуваются, опадают, снова раздуваются. До чего же она была худа.

— Бедняжка, — прошептала она. — Как же ты сюда попала?

Кошка бесшумно шагнула вперёд. Элис с опозданием поняла, что ей полагается бояться: под свалявшейся шерстью и выпирающими рёбрами скрывался смертельно опасный хищник, который явно слишком давно не ел. Челюсти блестели; с жёлтых клыков капала слюна. Борхес однажды написал о далёком лесном пожаре, розовом, как дёсны леопарда. Теперь кошка подошла достаточно близко, чтобы Элис разглядела её пасть, похожую на открытую рану. Может быть, это и был леопард Борхеса. Огонь в пасти, ненасытное пламя.

Страх оставался глухим и отвлечённым. Элис просто не могла вызвать в себе настоящую панику при мысли, что ей разорвут яремную вену и кровь хлынет на мягкий серый песок. Это представлялось абстрактным предположением, вдобавок эстетически занятным. Растерзать — такое плотское, такое наглядное слово. Элис со стыдом хотелось броситься на клыки и увидеть, как они